Паром ткнулся в деревянный настил, перевозчики перекинули сходни. Народ хлынул на берег — кто в город, кто, наоборот, к пристани, чтобы плыть обратно. Иван Павлович шагнул на скользкие доски, нашёл местечко у борта, опёрся на перила. Рядом сгрудились люди.

Паром отчалил. Вёсла мерно заскрипели в уключинах, баржа качнулась, пошла через реку. Туман клубился над водой, скрывая берега, и казалось, что плывёшь не через Волгу, а через молоко, через какую-то первозданную пустоту.

И тут Иван Павлович заметил его.

Мужчина стоял у противоположного борта, отдельно от всех, почти у самой кромки. Он был в простом крестьянском армяке, в низко надвинутой кепке. Лица не разглядеть, но вся фигура выражала такую глубокую, безысходную печаль, что мимо неё невозможно было пройти. Плечи его вздрагивали. Он плакал — тихо, беззвучно, не стесняясь слёз, но и не привлекая к себе внимания. Люди косились на него и отводили глаза — каждый в этом городе нёс свою ношу, чужая боль никого не удивляла.

Но Петров не мог пройти мимо. Что-то в этом человеке — может быть, эта абсолютная, беззащитная горечь — заставило его подойти.

— Простите, — тихо сказал Иван Павлович, останавливаясь рядом. — Вам плохо? Может, помощь нужна?

Мужчина вздрогнул, поднял голову. Лет сорока, осунувшееся, небритое лицо, красные от слёз глаза. Обычный русский мужик, каких тысячи — работяга, каких война и смута превратили в тень.

— Какая уж тут помощь, барин, — глухо ответил он, вытирая лицо рукавом. — Никто не поможет.

— Я доктор, — мягко сказал Иван Павлович. — Может, с вами приключилось что? Болит что?

Мужик горько усмехнулся, мотнул головой.

— Не болит уже ничего. Душа болит, господин доктор. Душа.

Он замолчал, глядя в туманную воду. Паром мерно покачивало. Где-то закричали чайки.

— Жена у меня померла, — выдохнул он наконец, и голос его дрогнул. — Третьего дня. Болела долго. — Он снова всхлипнул. — Тридцать лет вместе прожили, господин доктор. Троих детей вырастили. Внуков нянчили. А она взяла и ушла.

— Как звали вашу жену? — спросил тихо Иван Павлович.

— Анной. Аннушкой я её звал. Красивая была, добрая. — Мужик вытер глаза, посмотрел на Петрова с какой-то странной, отчаянной надеждой. — А вы, господин доктор, из Москвы, поди? Не здешний. Говорите чем поможеть можете. А уже ничем. Спасти… А мою Аннушку уже не спасёте. И меня спасать не надо. Мне без неё… — Он махнул рукой, не договорив.

— Как вас зовут? — спросил Петров.

— Егором. Егор Кузьмич Смирнов. Столяр я. Вон, в Заречье живу, на Покровской улице.

Паром ткнулся в берег. Люди зашевелились, заторопились к сходням. Егор Кузьмич поправил кепку, кивнул Петрову на прощание и, не оглядываясь, побрёл в толпу, сгорбленный, потерянный, невидящий.