«Весьма умелого надо отметить студента».

— Вскрываю матку, — сказал Вартанян. — Вижу плод. Пуповина — тугое обвитие вокруг шеи. Дважды. М-да… Вовремя мы.

Петров почувствовал, как сердце ухнуло вниз. Он шагнул ближе, заглядывая через плечо профессора.

— Снимайте пуповину, — вырвалось у него. — Немедленно, профессор, если она затянется ещё сильнее, ребенок задохнётся!

— Я знаю, — Вартанян даже не взглянул на него. Он уже работал пальцами — осторожно, с хирургической точностью, ослабляя петлю. — Я делаю это не первый раз. Успокойтесь.

— Но если вы не…

— Иван Павлович, — голос профессора стал стальным. — Молчать. Я сказал.

Петров стиснул зубы, отвернулся, чувствуя, как дрожат пальцы, сжимающие крючки. Он не мог смотреть, как Вартанян возится с пуповиной. Он знал, что каждая секунда промедления может стоить жизни ребенку. Но он также знал, что спорить сейчас — значит мешать.

— Есть, — сказал Вартанян через мгновение. — Пуповина освобождена. Ребёночка извлекаю. Так-с… осторожно… очень осторожно… не спешим… не спешим…

Профессор вытащил младенца — маленького, сморщенного, покрытого первородной смазкой. И в тот же миг раздался крик. Тонкий, пронзительный, требовательный.

— Девочка, — объявила сестра. — Живая. Здорова.

Петров на мгновение оторвал взгляд от операционного поля и увидел дочь. Крошечное личико, покрытое морщинками, красное, сжатые кулачки, кричащий рот.

«Жива, — пронеслось в голове. — Слава богу, жива».

— Перерезайте пуповину, — скомандовал Вартанян. — И забирайте ребёнка. Быстро.

Сестра завернула младенца в пелёнку и отошла в сторону.

Петров хотел шагнуть за ней, взглянуть на дочь поближе, но Вартанян остановил его резким голосом:

— Иван Павлович, не отвлекайтесь. Мы еще не закончили. Матка сокращается плохо. Кровотечение усиливается.

Петров перевёл взгляд обратно. Из раны хлынула тёмная, почти чёрная, густая кровь. Она заливала операционное поле, просачивалась сквозь салфетки, капала на пол.

— Черт! — вырвалось у него.

— Зажим! — скомандовал Вартанян, протягивая руку. — Зажим сюда! И салфетки!

Петров подал инструменты, но пальцы его дрожали. Он видел, как кровь продолжает идти — не останавливаясь, не замедляясь. Анна теряла её слишком быстро. Паника начала подступать горлу, сдавливать, словно минуту назад пуповина шею его ребенка.

— Давление? — спросил Вартанян.

Старшая сестра снова накачала манжету, приложила фонендоскоп к локтевому сгибу, прислушалась. Лицо её стало серьёзным.

— Семьдесят на сорок, — объявила она. — Пульс нитевидный, сто двадцать ударов.

— Камфору! И адреналин! — крикнул профессор. — Быстро!