— А что пишут? — спросил лейтенант. — Я газет не читаю, некогда.
— Пишут, что если не принять мер — зимой и весной смертность вырастет в разы.
— Ужас, — сказала дама. — А что же наше правительство?
— Правительство, — сказал капитан, прикуривая, — принимает меры. Только от мер не сытно.
— Может, американцы помогут? — спросил старичок.
— Как же, помогут! — усмехнулся капитан.
Иван Павлович слушал, не вмешиваясь. Он стоял чуть поодаль с женой, держа её под руку, и смотрел на этих людей — усталых и голодных. Они обсуждали голод, как обсуждают погоду, — без надрыва, почти буднично.
Анна Львовна взяла мужа за руку.
— Ваня, — шепнула она, — а что, правда что ли? Ну что голод? Ты поэтому такой задумчивый был весь первый акт?
Иван Павлович не ответил, но жена поняла все и без слов.
— А что же будет с нашим ребёнком? Если голод? — одними губами прошептала Анна Львовна.
— С нашим ребёнком всё будет хорошо, — ответил Иван Павлович твёрдо. — Я обещаю.
— Ты не можешь обещать то, что от тебя не зависит.
— Могу, — он посмотрел ей в глаза. — Потому что я сделаю всё, чтобы так и было.
Анна Львовна улыбнулась, прижалась к нему.
— Пойдём, — сказала она. — А то продолжение пропустим.
Иван Павлович кивнул и побрел в зал еще более хмурый — поразмыслить было о чем, и второго акта пьесы едва ли хватило бы на эти невеселые думы.
Глава 2
Не спалось.
Иван Павлович лежал на спине, глядя в потолок. Потом повернулся на правый бок — так обычно спал, свернувшись калачиком, но сегодня поза не приносила облегчения. Ребра давили на лёгкие, стало трудно дышать. Он снова перевернулся — на левый бок. Сердце забилось чаще, и он почувствовал, как кровь стучит в висках.
— Тьфу, — прошептал он, вновь перевернувшись на правый бок.
Ночь не кончалась. Она висела за окном тяжёлым, чёрным пологом, и, казалось, не было ей ни конца, ни края. В комнате было холодно — печь прогорела ещё в полночь, и теперь воздух выстыл, дышалось трудно, и одеяло, несмотря на все усилия, не грело.
Жена заворочалась рядом, что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Живот её — большой, круглый — мерно вздымался под одеялом, и Петров с минуту смотрел на него, слушая, как там, внутри, иногда шевелится будущая жизнь.
«Хоть бы не разбудить, — подумал он. — Хоть бы кто-то из нас спал».
Он лёг на спину, раскинув руки. Одеяло сбилось, пришлось его поправлять, подтыкать со всех сторон, чтобы не дуло. Но дуло всё равно — из щелей в окне, из-под двери, из темноты, которая заполняла комнату.
«Не спится, — констатировал он. — Совсем не спится».
Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Подушка была старой, перовой, и он утонул в ней почти с головой. В такой позе обычно засыпал быстро, но сегодня — нет. Мысли лезли, как тараканы из щелей, и не было от них спасения.