Они сидели в четвёртом ряду, на мягких, продавленных креслах, из которых лез конский волос. Впереди них сидел какой-то военный с нашивками комдива, рядом — две пожилые дамы в старомодных шляпках с перьями. В воздухе крепко пахло «Шипром».

Сцена жила своей, страшной жизнью. В полумраке подвала, среди наров, столов и грязных тряпок, бродили обитатели ночлежки — жалкие, злые, потерянные. Актриса, игравшая Анну, кашляла так натурально, что зал замирал, а Иван Павлович невольно прислушался — уж не туберкулез ли у актрисы? Бубнов, картузник, сидел у наковальни и бормотал: «А нитки-то гнилые…». Сатин, красивый, с пронзительным взглядом, произносил свой монолог о человеке, и в голосе его звучала такая горькая надежда, что у Петрова сжалось сердце.

— «Че-ло-век! Это — великолепно! Это звучит… гордо!» — Сатин ударил кулаком по столу, и зал замер.

Анна Львовна всхлипнула. Иван Павлович сжал её руку.

— Надо уважать человека, — продолжал Сатин. — Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо!

— Какой текст, — прошептала одна из дам в шляпках. — Какой текст! А раньше не разрешали… При царе-то…

— И правильно не разрешали, — буркнул военный впереди, не оборачиваясь. — Разлагающая пропаганда. Человека уважать — это да. А вот этим… — он кивнул на сцену, где двое босяков сцепились в драке, — этому учить не надо.

— Товарищ комдив, — миролюбиво сказал его сосед, — это же Горький. Наш, советский.

— Горький советским стал недавно, — отрезал военный. — А пьесу написал при царе. Вот и думай.

Иван Павлович не вслушивался в перешёптывания. Он смотрел на сцену, но думал о своём. Слова Семашко все же засели в голове. Голод… А ведь и в самом деле был он. И голод страшный. Но как помочь? Лекарства изобрести, которые голод притупляют? Смешно. Это в том времени, в котором он жил раньше, такое бы было популярно. А сейчас… сейчас нужно что-то другое.

«Чертовы мысли о работе!» — оборвал себя Иван Павлович.

Даже тут, в театре все о работе думы думаются. Ни минуты покоя и расслабления.

«Так и нервный срыв недолго получить!»

— Милый, — Анна Львовна тронула его за рукав. — Ты не смотришь. Что с тобой?

— Смотрю, — он виновато улыбнулся. — Просто задумался.

— О чём?

— Да, так… — он хотел сказать «пустяк», но не смог произнести этого вслух.

Ничего себе, «пустяк»!

— Не переживай, давай смотреть.

* * *

Звонок на антракт прозвенел, когда занавес только успел опуститься после первого акта. Зал загудел, зашевелился — публика потянулась в фойе, кто размять ноги, кто покурить, кто обсудить увиденное.

— Ой, как хорошо! — Анна Львовна улыбнулась, опираясь на руку мужа. — Как давно мы не были в театре!