Он замолчал, докурил, притушил окурок о ботинок.
— Задача, которую спустили мне, — продолжил он тише, — не имеет решения в моём ведомстве. Но я должен её решить. Потому что руководство ждёт. Потому что люди будут умирать. Потому что если я скажу «не могу», то завтра на моём месте будет кто-то другой. А мне не всё равно.
Петров молчал, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение — не на Семашко, на ситуацию.
— И что я должен делать? — спросил он. — Ехать в Поволжье и раздавать хлеб? У меня его нет.
— Не раздавать. — Семашко посмотрел на него в упор. — Да и раздавать нечего — было бы что уже давно раздали бы. Думать нужно. Организовывать. Предлагать идеи. А уж по части идей, иван павлович, ты конечно извини, но кроме тебя никого такого уникума нету. Мыслишь ты нестандартно.
— Это другое, — сказал Петров.
— Это всё одно, — отрезал Семашко. — Значит так, Иван Павлович. Ты давай не спорь. Задача поставлена. Я иду тебе на встречу, никуда тебя не отправляю. Будь в Москве, хочет, так отгул возьми на пару дней, с женой сходите куда-нибудь. Тут, говорят, театр пьесу дает. Уж какую не скажу, не помню. Но все интересно, сходите, развейтесь. Авось мысль какая и придет. А в среду мы с тобой опять встретимся и все обсудим более плотно. Договорились?
— Договорились, — буркнул Иван Павлович, отодвигая невкусный чай в сторону.
* * *
Пьеса называлась «На дне» Максима Горького и давали ее в Москвоском Художественном театре.
Публика собралась разная — военные в гимнастёрках, кожаные куртки ответственных работников, дамы в тёмных платьях и старых шляпках — рассаживалась по местам, шуршали программками, перешёптывались. Керосиновые лампы в люстрах горели вполнакала — экономили, но света было достаточно, чтобы разглядеть сцену с её тяжёлым занавесом, ещё дореволюционным, с вышитыми золотом гербами.
Иван Павлович вёл жену под руку, осторожно, будто она была хрупким фарфором. Анна Львовна тяжело опиралась на его руку, другой придерживая огромный живот. Срок был уже большой — последний месяц, и доктор до последнего отговаривал её от похода в театр. Но Анна Львовна настояла. Да и признаться самому хотелось наконец куда-нибудь выйти в свет, просто отдохнуть.
— Я устала сидеть в четырёх стенах, — сказала Анна Львовна твёрдо. — Я хочу на людей посмотреть. И «На дне» — я никогда его не видела. Говорят, Горький гениально написал.
— Гениально, — согласился Иван Павлович. — Но тяжело. А тебе сейчас нельзя волноваться.
— Я не буду волноваться, честное слово! — пообещала Анна Львовна и, как оказалось, соврала, потому что уже через десять минут после начала спектакля вытирала глаза кружевным платочком.