— Петрова Анна Львовна! — выпалил Иван Павлович, опираясь руками о стойку. — Роженица. В каком она отделении? Я к ней.

Сестра подняла глаза, окинула его с ног до головы — взъерошенного, бледного, в пальто, накинутом наспех, и нахмурилась:

— Посещения в родильном отделении запрещены. Санитарный режим. Вы знаете, какое сейчас время? Эпидемии, тиф…

— Я врач, — сказал Петров, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. — Иван Павлович Петров, Наркомздрав. Мне нужно к жене. Немедленно. Она рожает…

Он полез во внутренний карман пальто, вытащил удостоверение и протянул сестре. Та взяла его с недоверием, повертела в руках, заглянула в фотографию, потом снова на внезапного гостя.

— Товарищ Петров… — протянула она задумчиво. — Ну, если вы врач… то другое дело. Только протокол… В общем, идите, я провожу. Второй этаж, отдельная палата. Но умоляю, руки помойте, халат наденьте, я сейчас дам. И с ботинками что-то сделайте. Не в уличной же обуви… Сейчас, тапки дам, были у меня.

Она встала, тяжело опираясь на стол, и зашагала к шкафу, где висели несколько выцветших белых халатов.

Иван Павлович натянул халат, тщательно вымыл руки, чувствуя, как дрожат пальцы. Сердце колотилось где-то в горле, и он с трудом заставлял себя дышать ровно. Надел стоптанные тапки.

— Вторая палата, направо по коридору, — сказала сестра, возвращая удостоверение. — Только недолго, товарищ. Роженице нужен покой. Сами понимаете, я протокол нарушаю.

Петров уже не слушал. Он почти бежал по длинному полутемному коридору. Тусклые лампы в керосиновых светильниках давали слабый, неровный свет.

Он толкнул дверь палаты и замер.

Анна Львовна лежала на кровати, бледная, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу. Она казалась маленькой и беззащитной под огромной горой подушек. Лицо было серым, губы сухими, но глаза — ясные, живые — широко распахнулись, когда она увидела мужа.

— Ваня? — голос ее был слабым, удивленным. — Ваня, что ты… Что ты здесь делаешь? У тебя же сегодня совещание! Комиссия, ты говорил… Самое важное…

Она попыталась приподняться, но Петров уже был рядом, опустился на стул, взял ее руку — холодную, тонкую, — и прижал к своим губам.

— Подождет совещание, — сказал он твердо. — Никуда оно не денется.

— Ваня, — Анна Львовна покачала головой, и в глазах ее промелькнула тревога. — Ты же говорил, что если сегодня не пойдешь, они не станут ждать. Что все может сорваться. Ты же столько работал…

— Аннушка, — Петров взял ее руку в свои ладони, наклонился, заглядывая в глаза. — Никакое совещание не стоит того, чтобы я не был рядом с тобой. Слышишь? Ты — самое важное. Ты и наш ребенок. Все остальное подождет. Хоть до завтра, хоть до послезавтра, — он улыбнулся. — Все будет хорошо. Я здесь, я с тобой.