Анна Львовна посмотрела на него. Она сжала его пальцы изо всех сил — слабо, как ребенок, — и прошептала:

— Я боялась. Ваня, я так боялась. Здесь так страшно, и доктора хмурые… А ты…

— Я здесь, — повторил он, гладя ее по руке. — Я не уйду. Ты только держись, хорошо? Дыши глубоко. Я врач, я все знаю. Скоро все закончится, и ты увидишь нашего малыша.

Анна Львовна закрыла глаза, и на лице ее появилось что-то похожее на успокоение. Она кивнула, слабо улыбнулась:

— Ваня… Воды попить можно? Что-то горло совсем пересохло.

— Конечно, — Петров отпустил ее руку, поднялся. — Сейчас, милая. Я мигом.

Он вышел в коридор, направляясь к сестринскому посту, где стоял кувшин с водой. Навстречу ему — быстрой, твердой походкой, без суеты — шел невысокий сухощавый мужчина в белом халате, седой, подстриженный ежиком, с острым, внимательным взглядом.

Петров узнал его: профессор Вартанян, акушер с огромным стажем и, говорят, тонким чутьем. Он вел прием в этой больнице последние двадцать лет, еще с царских времен. С ним довелось встретиться и познакомиться в одно из многочисленный совещаний, которые организовывал Семашко.

Как же удачно! — подумал Иван Павлович, подходя к доктору.

— Иван Павлович? — Вартанян остановился, прищурился. — Я вас помню. Мы виделись на конференции в прошлом году. Вы — Петров, хирург, тот самый, что с Семашко работает.

— Он самый, — Петров кивнул. — Профессор, я к жене. К Анне Львовне Петровой. Мне сказали, что у нее начались роды, и что… может быть, нужна моя помощь. Что с ней? Что на самом деле происходит?

Вартанян оглянулся, убедился, что коридор пуст, и понизил голос:

— Пойдемте, Иван Павлович. Там, в ординаторской, поговорим. Негоже при палате.

Он пропустил Петрова вперед, закрыл за собой дверь ординаторской и указал на стул.

— Садитесь. Чаю? Нет? Тогда слушайте.

Профессор снял очки, протер их платком, снова надел. Лицо его было сухим, собранным, но в глазах мелькнула какая-то тень, которая Петрову очень не понравилась.

— Ситуация, на самом деле, серьезная, Иван Павлович, — сказал Вартанян, садясь напротив. — Прямо скажу: не криминальная, не угрожающая жизни в прямом смысле. Но осложнение есть.

— Какое? — Петров подавил в себе желание вскочить, схватить профессора за плечи. — Говорите прямо.

— Обвитие пуповиной. Ребенок повернут неправильно, и пуповина обвилась вокруг шеи. Мы пытались мягко скорректировать положение плода, но пока безрезультатно. Сердцебиение — в норме, но есть риск, что при потугах пуповина пережмется, и ребенок задохнется.

Петров почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. Внутри все похолодело, но голос, когда он заговорил, звучал ровно, почти спокойно: