— Кесарево сечение? Мы сможем сделать кесарево? Я могу ассистировать.

— Кесарево — это крайний случай, — покачал головой Вартанян. — Мы ждем естественного раскрытия. Если до завтра ситуация не изменится, будем рассматривать вариант операции. Но сейчас я хочу, чтобы вы знали: мы делаем все возможное. У меня хорошая команда. Мы справимся.

Он помолчал, глядя на Петрова с пониманием, которое может быть только у врача, смотрящего на другого врача.

— Иван Павлович, — сказал он тише, — я понимаю, что вы хотите быть рядом, и вы будете. Вы врач, вы имеете право. Но сейчас ваша главная задача — держать жену в спокойствии. Чтобы она не волновалась. Потому что ее страх — это напряжение мышц, это лишние проблемы для нас и для ребенка. Вы понимаете?

— Понимаю, — Петров кивнул, чувствуя, как дрожат пальцы. — Я не скажу ей. Она не знает?

— Мы не говорили ей о рисках. Сказали, что роды идут нормально, просто немного задерживаются. — Вартанян вздохнул. — Ваша Анна Львовна — сильная женщина. Но ей не нужно знать лишнего. Ей нужно довериться нам. И вам.

Петров поднялся, одернул халат.

— Я вернусь к ней. Буду держать ее за руку. Буду говорить, что все хорошо. Вы только… профессор…

— Я сделаю все, что могу. Все, что в моих силах. Обещаю.

Петров кивнул, вышел из ординаторской, постоял секунду у двери, прижимая руку к груди, — сердце колотилось, как бешеное. Потом сжал зубы, взял кувшин с водой и направился обратно в палату.

Лицо его было спокойно, когда он открывал дверь.

— Вот, милая, — сказал он, наливая воду в стакан и подавая жене. — Пей понемногу. И не волнуйся. Все будет хорошо. Я здесь, рядом. И доктора здесь хорошие, настоящие профессионалы.

Он присел на стул, взял ее за руку и долго сидел так, глядя на ее бледное лицо, слушая, как она дышит, как иногда вздрагивает от схваток, и думал только об одном: «Боже, как же хочется, чтобы все обошлось».

* * *

За окном уже давно стемнело. В палате горела единственная керосиновая лампа — тусклая, дающая желтоватый, неровный свет, который плясал на беленых стенах и заставлял тени казаться живыми, пугливыми.

Анна Львовна лежала на кровати, бледная, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу. Она сжимала руку мужа с перерывами — когда накатывала новая схватка, пальцы ее впивались в его ладонь с неожиданной силой, а потом ослабевали, и она закрывала глаза, тяжело дыша.

— Я здесь, — повторил Петров. — Дыши, милая. Глубоко. Вот так. Молодец.

Он сидел на стуле уже несколько часов, не вставая, не отпуская ее руки. Спина затекла, глаза слипались от усталости, но он не позволял себе даже прикрыть их. Только смотрел на жену, на ее лицо, и молил — про себя, молча, — чтобы все обошлось.