— Э-э, нет, — Гладилин приподнялся на локтях. Лицо побелело от боли, но в глазах горел огонь. — Сейчас не время быть ни при чём. Вы и сами это понимаете, только боитесь признаться. Всё рушится, доктор. Всё! Государство гниёт, царь обезумел или спит, генералы торгуют нами, как мясом. Народ голодает, солдаты мёрзнут под ружьями за чужие интересы… А вы говорите — «не моё дело»?

Он снова покосился на занавеску, наклонился ближе:

— Нас предают, понимаете? В госпиталях умирают тысячами, в тылу воруют, а в ставке пиры устраивают. А в окопах мальчишки мрут ни за что. Я это не выдумываю, я это собственными глазами видел. Думаете это правильно?

— Где-то я это уже слышал! — ухмыльнулся доктор, вспоминая вечера у Анны Львовны. — Помнится один фанатик точно так же говорил. А потом сжечь меня вместе с больницей хотел!

— Большевики — не фанатики. Мы — единственные, кто говорит правду. Кто хочет мира, земли и хлеба. Мы не за анархию, мы за порядок — новый, честный. Без царей, без офицерских лосей, которые стреляют в спину, если не пойдёшь в атаку…

Иван слушал молча. Потом проговорил:

— Думаешь, я не видел, как убивают за «братство»? Думаешь, кровь на твоих руках будет чище, чем на их? Вы все — и те, и эти — раздираете страну на куски. А я здесь латаю тела. Поезда уходят полные, возвращаются пустыми. Мне не до знамён, Гладилин. У каждого своё поле боя.

Гладилин долго молчал. Глядел на Ивана, как будто пытался разглядеть сквозь него. Потом тихо сказал:

— Но ты не сдал меня. Значит, ты уже сделал выбор. Может, сам того не зная.

Иван пожал плечами.

— Насчет выбора ты ошибаешься. Я лишь выбрал не доносить. Не спасать идеологию — спасать людей. Ты помог мне, я — тебе. Вот и весь разговор.

Гладилин снова оглянулся. Голос его стал совсем тихим:

— Хороший ты человек, Иван Павлович. Ты ещё передумаешь. Когда всё рухнет, когда у Зимнего снесут ворота — вспомни этот разговор. Нам такие, как ты, нужны будут. Не те, кто кричит, а те, кто умеет действовать. Хирурги — строители новой жизни. Помни это.

Поезд вздрогнул. Остановился.

— Что такое? — встревожился Гладилин.

— Станция, — ответил доктор. — Лежи, сейчас новых пациентов возьмём на борт — и дальше поедем.

Станция оказалась крохотной, затерянной среди сугробов, забытой богом. Вместо электричества — керосиновые фонари. Вместо станционного смотрителя — безногий немой дед. С помощью жестов он с трудом объяснил, что на есть раненные.

Санитарный поезд остановился на запасном пути для дозаправки углём и водой. Пока стоял грузили раненных. Их оказалось не много — трое. И все трое тяжелые.