— Твоя книжка? — обратился он к Никешину.

— Моя! — обрадовался тот. — Вот, тут на первой странице моя подпись имеется!

Он раскрыл книгу, показывая закорючку.

— И еще уголок был загнут на сто пятой странице!

Показал и уголок.

Отвертеться было невозможно. Все обратили вопросительные взоры на Сверчка. Тот едва не плакал.

— Да что же это… не брал я… Да как… не брал я! Клянусь, не я это! Подкинули!

— Подкинули! — хмыкнул Некшин. — Как же! Фёдор Прокофьич, не нужно тут при всех врать! Смотреть противно. Что, не могли просто попросить? Я бы дал, мне не жалко. Воровать то зачем? Или интернатовское детство решили вспомнить?

Обычно тихий Никешин сейчас был зол и даже раскраснелся — было видно, что ситуация задела самые глубокие его чувства.

— Я не брал!

— Фёдор Прокофьич, как это у тебя оказалось? — холодно спросил Сидоренко.

— Не знаю, Александр Иванович! Вчера не было, клянусь! Я только гармошку… — Он осёкся, взглянув на Ивана Палыча, боясь проговориться.

Кобрин, опираясь на трость, мягко сказал:

— Бывает, Фёдор Прокофьич, рука дрогнет, возьмёшь чужое. Но признайся, легче будет.

Завьялов, хохотнув, ткнул папиросой в сторону Сверчка:

— Ну, запевала, спел свою «Комаринскую»?

Иван Палыч сжал кулаки и даже шагнул в сторону Завьялова, чтобы вмазать тому как следует, но незаметным движением его остановил Глушаков. Шепнул:

— Не сейчас.

Сидоренко, хмурясь, повернулся к Глушакову:

— Трофим Васильич, что с ним делать? То он тушенку ворует, то теперь вот книги. Опять суд коллективный устраивать? Не помогает он, как мы видим. Настоящему суду предать придется.

— Александр Иванович, не горячись, — шепнул ему Глушаков. — С судом повремени. Сверчка давай… за провинность посадим на вахту в кухонный вагон, пусть картошку чистит и кастрюли моет. Все-таки книга не такая дорогая вещь, чтобы за нее по всей строгости закона спрашивать. Да и не нужно откидывать версию, что ему книгу и в самом деле подкинули.

Сидоренко удивленно глянул на Глушакова.

— Поверь, знаю что говорю, — с нажимом ответил тот.

— Ну хорошо, — нехотя согласился Сидоренко. — Сверчка — на вахту. А вы, — он окинул людей, — расходимся. Не на что тут больше смотреть. И личные вещи прошу тщательней охранять, чтобы подобного не повторилось.

Все стали нехотя расходиться. Лишь Кобрин подошел к Завьялову и начал с ним о чем-то вполголоса беседовать. Хирург при этом довольно заулыбался.

— Спелись, — шепнул Иван Павлович Глушакову.

Тот ничего не ответил.

* * *

Часа через три, когда все уже успели вдоволь обсосать последнее событие, перемыть косточки и отвлеклись на повседневные дела, Иван Павлович решил проведать Сверчка. На удивление санитар вовсе не горевал.