Он сидел на табурете, ловко скобля картошку, насвистывая незатейливую мелодию. Глаза блестели, а дело спорилось — кухня, с её теплом и запахом еды, ему явно была по душе больше, чем лазарет. Нож мелькал в руках, гора очистков росла.

Иван Палыч вошел в вагон, поморщился от жара и лукового запаха. Заметив довольное лицо санитара, доктор остановился у стола.

— Фёдор, — начал доктор, понизив голос, чтобы второй повар их не услышал, — чего ты так сияешь, как на ярмарке? Наказали тебя, а ты будто медовухи хлебнул.

Сверчок, ухмыльнувшись, смахнул шкурку с ножа.

— А чего горевать, Иван Палыч? — ответил он. — В лазарете карболкой дышать да за Завьяловым убирать бинты и инструмент считать — тоска одна. А тут — жизнь! — Он подмигнул и бросил картофелину в котёл. — С каши пробу сними, суп на соль попробуй — благодать одна! А книгу я не брал, вы это и без меня знаете.

— Знаю, — кивнул Иван Палыч.

— Это он? — шепотом спросил Сверчок. — Кобрин так все подставил с книгой то?

— Скорее всего он, — кивнул доктор. — Наверняка Завьялов ему той же ночью и рассказал, что видел нас с гармонью этой, будь она неладна. Вот Кобрин книгу и подкинул, чтобы вором тебя выставить. Хитро, чёрт возьми. Теперь, если ты что про него скажешь — про гармошку, про фотоаппарат этот, про шпионаж — кто поверит? Воришке-то? Он тебя как свидетеля обесценил, Фёдор. Если ты видел, как он в тамбуре щёлкал, или ещё что, твой язык — пустой звук. Понимаешь?

— Так это… он специально? Чтоб я молчал? — наконец сообразил санитар. — Но я ж правду…

— Правду, Фёдор, никому не говори, — перебил Иван Палыч. — Пока не говори. Я с Глушаковым успел переговорить, выждать нужно, пару дней, когда до станции доедем. А уж там…

— Я не против, Иван Палыч, хоть неделю тут чистить картошку! — весело улыбнулся Сверчок.

— Ладно, сильно не радуйся, а то твое улыбающееся лицо за версту видно! Того и гляди переведут в изолятор за больными судна выносить!

— Сплюнь, Иван Павлович! Сплюнь!

* * *

Основную работу никто не отменял. Иван Павлович направился в лазарет глянуть оставшуюся часть пациентов, которых не успел сегодня обойти.

Ефрейтору Антонову Егору можно сказать повезло. Осколочное ранение правой руки было тяжелым, но вовремя оказанная помощь спасла не только саму руку, но и жизнь пациенту. Доктор осторожно размотал бинт, проверяя нет ли нагноения.

— Терпи, Егор, — буркнул он, промывая рану йодом. — Заживает, но медленно. Ещё неделю без резких движений.

Егор, морщась, кивнул.

— Да какие резкие движения? Если только в домино? Доктор, а что с Гладилиным? Как исчез и куда? Мы с ним в домино люби партейку скинуть. Или неужели… того, не дотянул?