— Живой, — сухо ответил Иван Павлович. — Просто… Выписали его, Егор. На одной из станций. Там больница была, туда и отправили. — Он откашлялся, избегая взгляда солдата.

Рядовой Желманов Алекпер, лежавший на соседней койке, приподнялся. Его смуглое лицо, с резкими чертами, блестело от пота. Он говорил с сильным казахским акцентом, медленно подбирая слова. Его рана была серьёзнее — пулевое в левое плечо, пуля прошла навылет, задев мышцы, но не кость. Боль мешала двигать рукой, и Алекпер морщился, когда Иван Палыч осматривал повязку.

— Доктор… Гладилин… правда ушёл? — спросил он, коверкая слова. — Хороший был… говорил с нами… про волю. Почему нас тогда не ушли с ним? В больницу.

Иван Палыч, промыв рану, начал накладывать свежий бинт.

«Вот ведь какие назойливые!»

— У него просто осложнение пошло. Нужно было срочно в больницу. А у вас нет. — Он бросил взгляд на обоих солдат. — Вы бы лучше о себе думали, а не о других. Вон опять курите. Прямо в вагоне! И кто вас такому научил?

Егор, почесав затылок здоровой рукой, хмыкнул:

— Ладно, доктор, не серчай. Тут все курят. Только вот Кобрин единственный в тамбур ходит. Офицер, что и говорить! Воспитание! Душевный парень, конечно, в шашки с нами играет, байки травит. Но чудной он. Ночью не спит, всё ходит туда-сюда. То в тамбур, то ещё куда. Чего ему не лежится? Вы бы ему успокоительных что ли выписали бы. Мучается небось.

Алекпер, кивнув, добавил:

— Да… Кобрин… хороший, но… странный. Ночью шаги его слышал. Трость стучит, а потом тихо. Как будто прячется.

— И сегодня ходил? — осторожно спросил Иван Павлович.

— Ходил, — кивнул Алекпер. — Вместе с твоим врачом.

— С Завьяловым что ли?

— Ага, с ним самым, шайтан его возьми! Злой он, этот Забялов… Оның қойлары жесін! (Пусть его бараны съедят!)

«Интересно… С Завьяловым значит ходил. Понятно».

Иван Павлович хотел спросить еще про Завьялова, но не успел — по коридору прокатился жуткий крик.

* * *

Крик Евгении Марковны эхом разнёсся по вагонам, заглушая стук колёс и гудение печи. Иван Палыч вздрогнул. Никогда еще ему не приходилось слышать такого душераздирающего крика. Стало сразу понятно — что-то случилось.

Выскочив из лазарета, задевая койки, доктор пробежал по коридору. За ним уже спешили Глушаков, Сидоренко, Завьялов и раненые, способные двигаться.

Повар, вытирая руки о фартук, стоял в тамбуре кухонного вагона, его лицо было белее снега за окном. Рядом с ним, прижав руки к лицу, дрожала Евгения Марковна.

В тамбуре, на холодном железном полу, лежал Сверчок. Лежал так, будто решил вздремнуть. И только его гимнастерка уже успела пропитаться кровью, что сочилась из горла. Шея была перерезана — глубокий, ровный разрез, из которого всё ещё сочилась кровь, растекалась лужей, блестя в тусклом свете фонаря. Рядом валялся кухонный нож. Глаза парня, широко открытые, застыли в ужасе.