— Чей гнев то?

— Боженьки!

Старушка протянула узелок доктору.

— Вот, возьмите. Тут нужные травы. И свечки с церкви. Все намолено. Зажжете и три раза прочитаете «Отче наш», а потом…

— Вера Николаевна, я ничего делать такого не буду, вы уж меня простите, — сказал доктор, возвращая узелок обратно старушке. — Это не гнев мёртвых, а просто река подмыла берег. Черепа старые, их вода вынесла, ничего сверхъестественного. Я разберусь, а вы не пугайте себя напрасно.

Старушка ничего не ответила — только перекрестила доктор вслед.

Потом остановил кузнец Никодим.

— Иван Павлович, а правду говорят…

— Никодим, ну ты то куда? Тоже веришь в эти россказни⁈

— Так ведь говорят…

— Вот именно, что говорят! Не верь, Никодим.

Доктор понял, что нужно спешить — иначе просто не дадут дойти до больницы со своими расспросами. Зашел в больницу — а там уже Аглая. Правда смеется.

— Иван Павлович, они уже тут такого напридумывали…

— Ага, уже успел послушать! — ответил доктор, скидывая пальто.

— И что мне им говорить?

— А ничего и не говори!

— Так они еще больше всякого напридумывают! Вон сейчас Дарья заходила, соседка. Под видом кашля начала выспрашивать про эту голову. И такого там нагородила… И дескать призраков видели люди давеча на кладбище, и что звуки какие-то странные были. Говорят, это призраки зовут к себе живых, чтобы под землю утащить. А тут еще эта голова…

— Не обращай внимания, — отмахнулся доктор. — Завтра еще один повод появится для разговора — про голову тут же и забудут.

Иван Павлович глянул в палаты.

— Никого нет?

— Пусто.

— Это хорошо. Я тогда к себе, в лабораторию. Глянуть надо кое-что.

Доктор заперся в комнатке, достал табличку. Аккуратно отерев ее от влаги и грязи, положил на стол. Принялся разглядывать.

Табличка была грубой работы, из еловой доски, уже почерневшей от времени и воды. С одного края она обломилась, на другом ещё держался ржавый железный гвоздь, а середина была испещрена старыми зарубками.

Иван Павлович пододвинул лампу ближе. Да, так и есть. Табличка информационная. Буквы проступали смутно. Пришлось хитрить. Доктор приложил к табличке лист бумаги, осторожно, сильно не надавливая, принялся закрашивать лист карандашом. Мелкие неровности и вдавленности тут же проступали более светлыми пятнами на бумаге. Вскоре у доктора получилось что-то вроде негатива, появились первые строчки: «Здесь от огневицы схоронены…».

Иван Павлович замер, губы сами зашевелились, повторяя каждую букву. Дальше: «рабы Божии, от болезни лютоя».

Сердце кольнуло. «Огневица»… Что еще за болезнь такая? Да еще не абы какая, а «лютоя».