Тут же прибыл личный врач. Он долго возился с инструментами, удаляя остатки игл. Кирилл не отходил ни на шаг.
— Я удалил всё, что смог, — врач выпрямился. — Но морские ежи коварны. Возможна лихорадка. Сейчас ей нужен абсолютный покой и вода.
Когда все вышли, Злата лежала на кровати, выглядя непривычно маленькой.
— Ну вот, — прошептала она. — Теперь ты официально привязан к инвалиду.
— Это мое добровольное решение и не надейся, что ты сможешь избавиться от меня, — отрезал он, садясь на край кровати и бережно поправляя на ней одеяло.
Глава 40. Ночной дозор и правда в бреду
Когда врач ушел, в комнате воцарилась тяжелая, вязкая тишина, нарушаемая только мерным гулом кондиционера. Кирилл не просто остался — он придвинул кресло вплотную к кровати, словно собирался держать оборону против самой болезни. Он сбросил туфли, закатал рукава рубашки и положил на край тумбочки миску с ледяной водой.
К полуночи предсказания врача начали сбываться. Организм Златы, изнуренный ядом и палящим солнцем, сдался лихорадке. Ее кожа, еще днем казавшаяся золотистой, теперь горела, а на лбу выступили мелкие капельки пота. Она начала метаться по подушкам, что-то несвязно шепча.
Кирилл действовал методично. Он смачивал полотенце, аккуратно отжимал его и прикладывал к ее горячему лбу. Каждый раз, когда его пальцы касались ее кожи, он чувствовал, как внутри него все сжимается от странного, незнакомого доселе страха. Его внутренний калькулятор молчал. В этой ситуации не было цифр, только ее прерывистое дыхание.
Вдруг Злата заговорила громче. Это был бред — резкий, искренний и жалящий.
— Опять он... — простонала она, не открывая глаз. — Опять этот чурбан... со своим галстуком. Ненавижу... его таблицы. Холодный... как айсберг. Сердце из микросхем...
Кирилл замер, держа в руках мокрое полотенце. Слова били наотмашь. Он знал, что она его недолюбливает, но услышать это сейчас, когда она была лишена своей обычной иронии, оказалось неожиданно больно. Он смотрел на ее разметавшиеся по подушке волосы и чувствовал себя виноватым в каждом ее вздохе.
— Раздражает... — продолжала она, сжимая край одеяла. — Вечно этот план... ни шагу в сторону. Робот... несчастный робот...
Она затихла на мгновение, а потом вдруг ее лицо исказилось от какой-то глубокой, потаенной печали. Она повернула голову в сторону Кирилла, хотя все еще была в забытьи, и ее голос изменился — стал тонким, почти детским.
— Кирилл... — прошептала она, и в этом звуке было столько тоски, что у него перехватило дыхание. — Пожалуйста... не уходи. Мне страшно в твоем холоде... Кирилл...