Свита замерла. Гул толпы стих.

Николай медленно спустился по ступеням, натягивая перчатку. Он окинул взглядом собравшихся — холодным, оценивающим взглядом хозяина. Есин рванулся было к нему с прощальной речью, но Князь жестом остановил его.

Его глаза нашли меня в толпе.

— Андрей Петрович! — его голос, привыкший командовать полками на плацу, разрезал тишину.

Толпа расступилась передо мной, как Красное море перед Моисеем. Я вышел вперед, чувствуя себя неуютно под прицелом сотен глаз.

Николай сделал шаг мне навстречу. Это было нарушение протокола, и толпа ахнула. Член императорской фамилии не подходит к купцам. Купцы ползут к нему.

— Я покидаю ваш край, — произнес он громко, так, чтобы слышал каждый, от губернатора до последнего кучера. — Я увидел здесь многое. Безалаберность. Леность. Воровство.

По рядам чиновников прошел шелест ужаса. Есин посерел.

— Но я увидел и другое, — продолжил Николай, глядя мне в глаза. — Я увидел дело. Я увидел русскую смекалку и усердие.

Он снял правую перчатку. Медленно, демонстративно. На безымянном пальце блеснул тяжелый золотой перстень с крупным темным сапфиром. Гербовая печатка. Личная вещь.

Он снял кольцо.

Я замер. Что он делает?

— Господин Воронов, — произнес Великий Князь торжественно. — В знак моего благоволения и признания ваших заслуг перед Отечеством.

Он протянул мне перстень.

— Примите этот дар. И знайте: с сего дня вы находитесь под моим личным покровительством. Ваше дело — это мое дело. Ваша польза — это польза Империи.

Я принял тяжелый, теплый от чужого тепла металл. Руки, к счастью, не дрожали.

— Служу Отечеству, Ваше Императорское Высочество, — ответил я, сжав кольцо в кулаке.

Но Николай не закончил. Он поднял голову и обвел взглядом притихшую толпу. Теперь он смотрел не на меня. Он смотрел поверх голов, туда, где за спинами зевак могли прятаться те, кому предназначались его следующие слова.

— Я слышал, — его голос стал жестким, лязгающим, — о некоторой… дерзости местных заводчиков. О том, что некоторые забывают: недра Урала принадлежат Короне, а не частным лицам.

Тишина стала мертвой.

— Я крайне не одобряю междоусобиц, — чеканил он каждое слово. — Вредить тем, кто работает на благо государства — значит вредить мне. Вредить Императору. Я надеюсь, мои слова будут услышаны. И поняты правильно. Кем бы этот «кто-то» ни был и какой бы фамилией ни кичился.

Это был не намек. Это был прямой удар хлыстом по лицу Демидова, даже если его здесь не было физически. Это был «волчий билет» для любого, кто посмеет тронуть меня или мой завод.

Николай снова посмотрел на меня. В его глазах на секунду мелькнуло что-то человеческое — тень сообщничества.