Молчание стало другим. В нем больше не было только обиды. В нем появилась растерянность и… надежда. Слабая, робкая, но надежда.

— И что мы должны делать? — спросил Корф. В его голосе уже не было надменности, только усталость. — Стать вашими приказчиками?

— Стать моими соратниками, — поправил я. — Но на моих условиях. Забудьте, что вы баре. Там, на приисках, барин один — я. И закон один — мой. Будете нос воротить от мужиков — выгоню. Будете лениться — выгоню. Будете интриги плести — выгоню.

— Это… жестко, — пробормотал Раевский.

— Это честно. Я даю вам кров, защиту и деньги. Хорошие деньги, серебром. Вы даете мне свой ум и труд.

Я встал.

— Я не требую ответа прямо сейчас. Думайте. Совещайтесь. Но времени у вас мало. Завтра утром, с рассветом, мой отряд выезжает обратно.

Я кивнул на окно, где маячили папахи казаков.

— Дороги нынче неспокойные. Лихие люди по лесам шалят. Со мной ехать безопасно. Кто надумает — приходите к заставе в шесть утра.

Я пошел к выходу. Степан собрал бумаги и поспешил за мной. Игнат и Савельев замыкали шествие, прикрывая тылы.

Уже в дверях я обернулся.

— И помните, господа. Гордость — хорошая штука, когда живот полный. А на пустой желудок она только язву наживает.

* * *

Мы вышли на улицу, втянув сырой воздух.

— Ну ты им и выдал, Андрей Петрович, — выдохнул Степан, вытирая пот со лба. — Я думал, Бельский кинется. Здоровый бык.

— Не кинется. А вот парень молодой, Раевский… в нем стержень есть. Из него толк выйдет.

— Думаете, придут? — спросил Игнат.

— Придут, — уверенно сказал я. — Не все, может быть. Корф, старый пень, может и остаться, гордость свою нянчить. А те, у кого дети… придут. Куда им деваться?

— Ну, коли придут, — усмехнулся Савельев, — так мы их с ветерком домчим. Заодно поглядим, как благородные в седле держатся.

* * *

Туман над дорогой висел густым молоком, скрадывая очертания домов и деревьев. Мы стояли у городской заставы, кони нетерпеливо перебирали ногами, фыркая в сыром воздухе. Степан ходил кругами вокруг телеги, то и дело доставая карманные часы, щелкал крышкой и прятал обратно.

— Пять минут осталось, Андрей Петрович, — пробормотал он, поймав мой взгляд. — Пусто. Неужто не придут? Неужто гордость пересилила?

Игнат, сидевший в седле чуть в стороне, молча раскуривал трубку, всем своим видом показывая безразличие солдата к штатским метаниям. Савельев поправлял подпругу.

— Жди, Степан, — ответил я, не сводя глаз с темного зева ворот. — Голод — лучший будильник. А страх за будущее детей — лучший компас.

И они пришли.

Сначала из тумана вынырнула доверху груженная телега, которую тащила тощая, но жилистая кляча. На облучке сидел Раевский-младший, натянув картуз на самые глаза. За ним пешком шли люди.