— Казармы? — брезгливо спросил Бельский, глядя на сруб.

— Квартиры, — жестко поправил я. — Печь в каждой секции своя. Дрова заготовлены. Вода в колодце. Ужинать идите в общую столовую, там сытно. Сегодня отдыхайте, завтра покажу хозяйство.

Они побрели к дому, волоча свои узлы. Я смотрел им вслед и думал: выживут ли? Приживутся ли эти комнатные растения на каменистой уральской почве? Или засохнут от тоски по балам и эполетам?

* * *

На следующее утро я лично повел их на экскурсию. Нужно было сразу показать масштаб, сбить спесь и дать понять, куда они попали.

День выдался ясным. Артель гудела, как растревоженный улей.

Мы шли по территории. Я указывал на шлюзы, на паровую машину, которая качала воду (Бельский при виде работающего «монстра» аж перекрестился, словно увидел черта), на кузницу, где Архип с учениками колдовал над новыми деталями.

— Здесь мы моем золото, — говорил я без пафоса. — А здесь, в механических мастерских, делаем то, что помогает его мыть.

Но больше всего их поразили не машины. Их поразили дети.

В школе как раз закончились уроки, и ребятня высыпала на улицу. Шумная, но не дикая ватага. Одеты чисто, в добротные рубахи и штаны, а не в рванье. Лица умытые, глаза живые, смышленые.

Они рассыпались по двору, и каждый занялся делом. Две девчонки-подростка побежали на кухню к Марфе — чистить картошку, таскать воду. Мальчишки постарше деловито направились к поленнице, взялись за колуны.

— Кто это? — спросила мадам Леблан, глядя на вихрастого паренька, который ловко управлялся с поленом. — Это дети рабочих?

— В том числе, — ответил я. — А вот те, — я кивнул на группу, бегущую к лечебнице, — сироты. Из города.

Дворяне переглянулись.

— Сироты? — переспросил Арсеньев, старый лекарь. — И что они здесь делают? Милостыню просят?

— Работают, — отрезал я. — И учатся. У нас здесь никто не просит милостыню. Видите вон ту девочку, что бинты стирает? Она будущая сиделка. А тот парень, что уголь тащит — ученик кочегара. У каждого есть дело по душе и по силам. Они сами зарабатывают свой хлеб и свое будущее.

Бельский хмыкнул, но промолчал. Раевский смотрел на все это с нескрываемым интересом. В его инженерных мозгах явно происходил какой-то сдвиг. Он видел систему.

Мы зашли в школу. Пустые классы пахли мелом и деревом. На доске остались формулы — простые, арифметические, но аккуратно выведенные.

— Здесь будете преподавать вы, сударыня, — я обратился к Леблан. — И вы, мадам Раевская. Арифметику, письмо, географию.

Потом повел их в лечебницу. Тимофей, наш фельдшер, как раз перевязывал руку горняку. Арсеньев профессионально принюхался — пахло карболкой и чистотой. Никакого гнилостного духа, привычного для лазаретов.