Экипаж качнулся и замедлил ход. Колеса, до этого мягко шуршавшие по утрамбованной гати, застучали по бревенчатому настилу моста через ров.

— Приехали, Ваше Высочество, — тихо произнес я.

Есин вжался в угол, зажмурившись, словно ожидая удара. Николай Павлович лишь поджал губы, поправил перчатку и кивнул лакею, чтобы тот открыл дверь.

Первое, что ударило в уши, когда дверь распахнулась, была не ругань надсмотрщиков и не пьяные песни. Это была тишина. Не мертвая, кладбищенская, а рабочая, ритмичная тишина, которую нарушало лишь размеренное «чух-чух-ш-ш-ш» паровой машины и звонкий, как метроном, перестук молота в кузнице.

Николай вышел из кареты, ступив сапогом на… чистые доски.

Он замер. Его нога, занесенная для шага в ожидаемую грязь, опустилась на сколоченный из горбыля, но выскобленный до желтизны тротуар.

Я вышел следом и встал за его левым плечом.

Перед нами лежал «Лисий хвост». Но не тот, в который я пришел впервые. Это был военный лагерь. Римский каструм, возведенный посреди тайги, но с русской душой и инженерной педантичностью.

— Что это? — тихо, с ноткой искреннего недоумения спросил Николай.

Прямо перед нами, на широком плацу, утрамбованном и посыпанном речным песком (Архип, старый чертяка, даже песок просеял!), стояли люди.

Не толпа. Не сброд. Каре.

Пятьдесят человек выстроились в идеальные линии. Никаких лохмотьев. На каждом — добротная роба из плотной парусины, крашенная в серый цвет. Не казенная униформа, а удобная рабочая одежда, но сшитая по единому образцу. На ногах — сапоги. Смазанные дегтем, крепкие сапоги, а не лапти или стоптанные опорки. Подпоясаны широкими кожаными ремнями, на которых висели не ножи, а инструменты в чехлах.

Они стояли молча, сняв шапки. Лица — чисто выбритые (моё жесткое требование, стоившее мне немало нервов поначалу), обветренные, но не отечные от пьянства. В глазах не было привычного для крепостных затравленного страха или, наоборот, звериной злобы. Они смотрели на Великого Князя с любопытством и спокойным достоинством людей, знающих себе цену.

Впереди строя, выпятив грудь колесом, стоял Савельев. Его одежда была безупречна. Рядом с ним, в кожаном фартуке, стоял Архип, опираясь на огромный разводной ключ, как на маршальский жезл.

— Это мои люди, Ваше Высочество, — ответил я, с трудом сдерживая торжествующую улыбку. — Артель «Воронов и Ко». Смена готова к смотру.

Николай медленно пошел вдоль строя. Он не смотрел на Есина, который семенил сзади, вытирая пот. Он смотрел на рабочих. Он всматривался в пуговицы, в швы на одежде, в лица. Он искал подвох. Он искал грязь. Он искал ту самую «потемкинскую деревню», фасад, за которым прячется гниль.