— Андрей, вот здесь, — она ткнула в узел крепления бойка. — Если мы оставим старую схему, вибрация разнесет станину к чертям через месяц. Нужен демпфер. Может, наборную пружину? Как на рессорах у твоего танка?

Я улыбнулся, глядя на неё. Если это не любовь, то я не знаю, что это. Ну как можно объяснить, что дворянская дочь, племянница одного из богатейших людей империи, сидит в глухой тайге и ест картошку с ножа, рассуждая о демпферах парового молота.

— Можно пружину, — согласился я, отрезая ломоть хлеба. — Только сталь нужно брать из той, что сейчас отливаем. И закалить правильно.

Договорить я не успел.

Я услышал топот копыт. Звук выбивался из той тишины, что была сейчас на Лисьем. При чем, не какая-то там ленивая рысь обозных лошадей, а бешеный галоп, когда животное загоняют насмерть.

Аня тоже подняла голову от чертежей.

Мы переглянулись.

— Кого там черти несут на ночь глядя? — пробормотал я, вставая из-за стола.

Я подошел к окну. Сумерки уже сгустились, но света факелов у ворот хватало, чтобы разглядеть всадника. Лошадь была в мыле, бока ходили ходуном, голова опущена к самой земле. Всадник еле сполз с седла, как мешок с песком. Мундир, пропыленный до серости, эполеты, сумка через плечо.

Фельдъегерь.

У меня внутри что-то оборвалось. Фельдъегеря не возят письма от тетушки с поздравлениями. Они возят судьбы.

Игнат, дежуривший у крыльца, перехватил гонца. Я видел, как он проверяет его при свете фонаря.

— Андрей? — Аня встала, опрокинув стул. — Кто это?

— Не знаю, — соврал я, хотя подсознание уже орало благим матом. — Сейчас узнаем.

Дверь распахнулась без стука.

Игнат вошел, тяжело дыша, словно это он, а не курьер, скакал триста верст без роздыха. В руке он держал пакет. Плотный, желтоватый конверт, запечатанный сургучом.

Он положил его на стол, прямо поверх чертежей молота. Аккуратно, как кладут заряженную мину.

В центре сургучной кляксы четко отпечатался двуглавый орел.

Личная канцелярия Великого Князя.

В комнате повисла тишина. Такая плотная тишина, в которой слышно, как трещит фитиль в масляной лампе и как бьется мое собственное сердце.

Я взял пакет. Он был увесистым. Не от бумаги, а от значения того, что внутри. Два листа, не больше. Но эти два листа могли весить больше, чем весь наш заводской чугун.

— Это из Петербурга? — голос Ани дрогнул.

Я не ответил. Я взвешивал пакет в руке, пытаясь угадать. Приказ об аресте? Патент? Благодарность? Ссылка?

Я сломал печать. Сургуч хрустнул, рассыпаясь красными крошками по столу, как запекшаяся кровь.

Развернул листы. Почерк был каллиграфическим, писарь старался. Но внизу стояла размашистая, хищная подпись: «Николай».