Он похвалил меня за Демидова.
Не за сталь. Не за золото. А за милосердие к поверженному врагу.
Это меняло всё. Абсолютно всё. Это значило, что Николай Павлович — не просто бездушная машина власти, которой я его себе рисовал. Он стратег. И он ищет не просто исполнителей. Он ищет союзников. Тех, кто понимает, что сила — это не только умение бить, но и умение протянуть руку, чтобы удержать равновесие системы.
* * *
Игнат стоял возле нашего «Ефимыча 2.0», небрежно опираясь на крыло броневика. Карабин висел у него на плече стволом вниз, но поза была такой, что любой прохожий предпочитал обходить машину по широкой дуге. Увидев нас, он подобрался, вопросительно вскинул брови.
В его взгляде читался один простой вопрос: «Куда?». В казематы или домой?
Я подошел к машине, провел ладонью по теплому, шершавому металлу брони.
— Домой, Игнат, — сказал я, открывая тяжелую дверь кабины. — Нас ждёт самое страшное.
— Война? — деловито уточнил он.
— Хуже. Неизвестность.
Я плюхнулся на сиденье штурмана. Аня села за рычаги, привычно проверила давление в котле.
Я чувствовал себя странно. Опустошенным, выжатым досуха, как лимон, и одновременно наполненным до краев. Как тигель после идеальной плавки — металл уже слит, жар ушел, но форма осталась, и она звенит от напряжения.
Машина вздрогнула, окуталась паром и, лязгнув гусеницами, двинулась прочь из города.
Мы ехали домой. Ждать.
Глава 11
Комары на Лисьем Хвосте в конце июня — это не насекомые. Это, мать их, авиация. Мессершмитты, заходящие на бреющем полете, только вместо пулеметов у них хоботки, способные пробить кирзовый сапог, если очень захочется.
Белые ночи добавляли сюрреализма. Солнце вроде бы садилось, но небо продолжало светиться тусклым серебром, отчего тайга казалась не страшной, а какой-то прозрачной и звонкой. Спать в такое время можно только от дикой усталости или с перепоя. Мы не пили, но уставали знатно.
Я сидел на крыльце конторы, лениво отмахиваясь веткой от особо наглого кровососа, когда дозорный на вышке свистнул.
— Едут! — крикнул он, перекрывая гудение гнуса. — Обоз, Андрей Петрович! Казенный!
Я поднялся, отряхивая брюки. Казенный обоз — это всегда лотерея. Либо припасы, либо проблемы. А с учетом того, что я ждал «людей» от Николая Павловича, ставка была высока.
Ворота распахнулись. В лагерь, поскрипывая осями, вкатились три телеги. Лошади были добрые, сытые — армейские, сразу видно. На козлах первой телеги сидел солдат с безучастным лицом, а рядом, держась за борт, ехал офицер.
Поручик. Молодой, лет двадцать пять, лицо обветренное. Мундир запыленный, но сидит как влитой. На боку — сабля, за поясом — пистолет.