— Слушаюсь! — Игнат развернулся через левое плечо и выскочил за дверь. Через секунду я услышал его зычный голос во дворе.
Аня стояла посреди комнаты, всё ещё глядя на пустой стол.
— Три недели, Андрей… — прошептала она. — Мы успеем?
— Что успеть, Аня? — я горько усмехнулся. — Построить Потемкинскую деревню? Спрятать радиовышки? Перекрасить траву в зеленый цвет?
Я подошел к ней и взял за плечи. В её глазах плескался страх, но за ним, глубоко, я видел ту же стальную решимость, что заставила её сесть за рычаги нашего вездехода.
— Мы не будем ничего прятать, — сказал я твердо. — Мы покажем ему всё. До последнего винтика. До последней цифры в отчете. Если он едет казнить — пусть казнит за дело. А если смотреть…
Я посмотрел на чертеж молота.
— … то пусть увидит будущее. И пусть поймёт, что без нас у России этого будущего нет.
Я снова посмотрел в окно, в чернильную темноту тайги. Где-то там, за тысячами верст, уже готовился кортеж. Кареты смазывали, лошадей подковывали, адъютанты строчили списки.
Машина Империи пришла в движение. И она ехала прямо на меня.
И я понятия не имел, зачем.
Глава 9
В конторе на Лисьем Хвосте яблоку было негде упасть. Сегодня тут собрались люди, умеющие решать проблемы, а не создавать их.
Я стоял у стены, где висела наша карта с паутиной радиосвязи, и вертел в руках плотный конверт с императорской печатью.
Вокруг стола сидели все. Мой генеральный штаб. Мой ближний круг. Те, с кем я прошел путь от оборванца в тайге до человека, который держит за горло половину уральской металлургии.
Игнат сидел прямо, положив тяжелые руки на колени. Савельев крутил ус, и в его глазах читалась готовность хоть сейчас в атаку, хоть в глубокую оборону. Архип, черный от въевшейся в поры угольной пыли, мрачно рассматривал свои сапоги. Кузьмич, прибывший с Невьянского, ерзал на лавке, словно под ним были раскаленные угли. Раевский протирал очки с таким усердием, что я боялся, он протрет линзы насквозь. Елизар, похожий на древнего пророка, сидел неподвижно, прикрыв глаза. Степан, лощеный, в сюртуке с иголочки (ночной рейс «Ерофеича» явно не добавил ему свежести, но лоск остался), перекладывал бумаги. Анна стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на меня. Фома точил нож в углу — привычка, от которой он не мог избавиться даже на совещаниях. Черепановы, отец и сын, жались друг к другу, словно ожидая подвоха.
Все они смотрели на меня. Ждали. Ждали команды. «В ружье», «бежать», «прятать золото», «взрывать мосты» — любой команды, которая дала бы им цель.
А мне нечего было сказать.