Я сделал паузу.

— Потом отправьте их на Алтай. С армейским конвоем, чтобы не перерезали по дороге. Дайте им карт-бланш. И они будут давать казне столько золота, что…

Слова застряли в горле. То, что я собирался сказать, было опасным. Смертельно опасным бредом для человека 19 века. Но я знал историю. Я знал, что мысли об этом уже витают в воздухе, в высоких кабинетах, в переписке дипломатов.

Я понизил голос почти до шепота.

— … что и Аляску продавать не придется.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Сгустилась, как перед грозовым разрядом. Даже часы, казалось, перестали тикать.

Николай замер. Его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло. Брови поползли вверх, в глазах мелькнуло нечто странное. Не гнев. Не удивление.

Уважение.

Уважение к наглости, которая граничит с безумием, но при этом бьет точно в цель.

— Аляску? — переспросил он тихо.

Он не стал кричать. Не стал звать стражу. Он просто произнес это слово, пробуя его на вкус.

— Ожидай.

Это слово упало в тишину кабинета, как гильотина. Короткое, тяжелое, оно отсекло всё: мои аргументы, выложенные на стол карты, блеск тигельной стали и даже дерзкий план по освоению Алтая.

Николай Павлович больше не смотрел на меня. Он вернулся к своим бумагам, к синей папке, лежащей с краю, всем своим видом показывая: аудиенция окончена. Я перестал существовать для него как собеседник, превратившись в еще одну графу в ведомости, которую нужно обдумать на досуге.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Ожидание. Самое гнусное состояние для человека-действия. Лучше бы он наорал. Лучше бы приказал арестовать. Там была бы хоть какая-то определенность — драться или бежать. А здесь — вязкое болото неизвестности.

Я поклонился. Молча.

Развернувшись через левое плечо — сказывалась муштра Игната, вбитая в подкорку, — я направился к массивным дверям. Ноги вдруг стали ватными, словно из меня разом выпустили весь тот адреналиновый пар, на котором я держался последние полчаса. Я выложил на этот стол всё, что имел. Я пошел ва-банк, поставив на кон не только свою голову, но и судьбы всех, кто за мной пошел.

И теперь мне оставалось только ждать. Ждать, когда жернова империи со скрипом провернутся и выплюнут решение: помиловать или раздавить.

Я уже взялся за холодную бронзовую ручку, когда его голос настиг меня.

— Воронов.

Не громко. Не командно. Но отчетливо, словно у самого уха.

Я замер. Медленно обернулся, стараясь сохранить лицо.

Николай не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к столу. К тому месту, где среди моих идеально ровных слитков лежал обломок английского ножа с уродливой зазубриной на лезвии. Он вертел его в пальцах, задумчиво, почти нежно, словно это был не кусок испорченной стали, а редкий драгоценный камень.