— Шесть атмосфер! — голос Мирона дрогнул. — Рабочее! Держит!

Я выдохнул воздух, который, кажется, держал в легких последние десять минут.

— Проверяй предохранительный.

— Травит штатно! — Мирон дернул кольцо, и струя пара с веселым свистом ударила в потолок.

Я повернулся к Анне. Она стояла рядом.

— Твоя машина, — сказал я тихо. — Твой редуктор. Тебе и выводить.

Она посмотрела на меня с благодарностью, кивнула и легко вскочила в кабину.

Лязгнул рычаг. Зашипел пар, поступая в цилиндры.

Машина вздрогнула. Не дернулась конвульсивно, как первые прототипы, а именно вздрогнула, пробуждаясь от сна. Гусеницы натянулись.

— Пошла… — прошептал Архип.

И она пошла.

Мягко и плавно. Почти нежно. Без того душераздирающего скрежета, к которому мы привыкли. Цилиндры работали ровно: пух-пух-пух-пух. Мерное, уверенное дыхание стального зверя.

Анна вывела вездеход из ворот. Солнце ударило по листам металла, заставив машину засиять.

Она сделала круг по заводскому двору. Гусеницы вгрызались в землю, оставляя четкий, красивый след. Развернулась на месте — «танковый разворот», одна гусеница вперед, другая назад. Машина послушно крутанулась вокруг своей оси.

И остановилась прямо перед нами.

Анна открыла люк и выглянула. Лицо у неё было перемазано сажей, но глаза сияли ярче, чем прожектора.

И тут двор взорвался.

Я даже не понял, кто начал первым. Наверное, Гришка-подмастерье. Он заорал дурным голосом и швырнул шапку в небо.

— Ур-р-ра-а-а!!!

Подхватили все. Мастера, кузнецы, литейщики. Выбежали бабы из столовой, начали махать фартуками.

Архип, старый медведь, сгреб Кузьмича в охапку и начал тискать, приговаривая: «Пошла, родимая! Пошла!»

Я стоял и улыбался как идиот. Усталость навалилась гранитной плитой, но это была счастливая усталость.

Я нашел глазами Черепановых.

Ефим стоял чуть в стороне, вцепившись в плечо сына. Он смотрел на машину, и по его закопченным щекам текли слезы. Он их не вытирал. Он просто смотрел на творение своих рук, которое было совершенством. Крепостной мужик, который всю жизнь ковырялся в железе по указке барина, вдруг понял, что создал чудо.

Мирон что-то шептал ему, улыбаясь во весь рот:

— Тятя… Тятя, гляди… Мы сделали… Серийно, тятя! Как из пушки ядра! Один к одному!

Я подошел к ним.

Шум вокруг стих, словно люди почувствовали момент.

Я положил руки им на плечи. Тяжело и веско.

— Ефим Алексеевич. Мирон Ефимович.

Ефим вздрогнул, повернул ко мне мокрое лицо. Он попытался спрятать глаза, отвернуться, стыдясь своей слабости, но я сжал плечо крепче, не давая уйти.

— Не прячь глаза, мастер, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Тебе стыдиться нечего.