— Да плевать, в общем-то, — мирно сказала она, провожая отца после разговора. — Все равно ремонт собирались делать, стеклопакеты ставить. А статуэтки эти мне никогда и не нравились…

Вот и сейчас отцу каким-то чудом удалось привести в чувство девушку, находящуюся на грани истерического припадка.

— Ладно, — успокоившись, она вытерла лицо рукавом и присела на куртку, которую любезно расстелил на бревне для нее отец. — Хороший ты парень, Мишка. Завидую твоей Оле… Так чего надо-то?

— Ты к Коле-то ездила, ну хотя бы разок? — осторожно спросил отец, радуясь, что разговор вернулся наконец в мирное русло. Я, рассудив, что пока мне лучше не вмешиваться, тихо стоял поодаль и пытался свистеть через травинку. Этой нехитрой забавой развлекалась вся детвора лагеря, где мне довелось поработать. Я, хоть и был уже здоровенным увальнем, тоже не брезговал такими развлечениями. А что? Я же зумер, обычного советского детства с надуванием лягушек, стрельбой из рогатки и лазанием по стройкам и помойкам не видал, на тарзанке не катался, вот сейчас и развлекаюсь…

— Даже два раза, — шмыгая носом, сказала Клава. Вид у нее был очень несчастный.

— И как он? — осторожно продолжал расспросы отец, стараясь, чтобы голос его звучал как можно мягче.

— Как, как? — пожала плечами Клава, теребя в руках какую-то хворостину. — Каком кверху… Осунулся, бледный. Не в «Артек» же поехал пузо на солнце греть. Чай, разносолами там не кормят, ситро не наливают. Лысый, худой, в ватнике и штанах… Что тут, собственно, рассказывать…

— Надо рассказывать, — твердо сказал отец, — присев на корточки и глядя девушке в глаза. — Надо. Только в этом случае мы сумеем тебе помочь.

Девушка нахмурилась, будто вспоминая.

— Письма он пишет, нечасто, правда… Читаем все втроем. Ну, когда я дома… — потупилась она.

— А что писал в последнее время? — решился я вступить в разговор. Клава подняла на меня глаза, но кричать, как раньше, не стала. Видимо, это означало, что я могу принять участие в беседе.

— Пишет, что с питанием там очень плохо, и посылка пришла вовремя. Пишет, что привык уже к лагерной жизни. Просил прислать шерстяные фуфайки, варежки или перчатки, еще бритвенный набор, только не железный, и пушистый помазок. Работает на лесозаготовках. Ребята, говорит, хорошие, которые с ним в камере, попались все по глупости, жалеют о содеянном, встают на путь исправления. В девятый класс пошел, надеется окончить все десять. Там тоже учиться можно, оказывается…

— Ну, ясно… — отец встал и в задумчивости посмотрел на меня. — Пишет только то, что можно: об общем распорядке дня, работе, перечень того, что можно передать… Вся корреспонденция, скорее всего, прочитывается. Если что-то лишнее будет — заставят переписать или вовсе лишат права на переписку. Соответственно, и письма родственников тоже вскрываются. А уже передачи, само собой, проверяют — нет ли чего запрещенного, ну заточки там в хлебе или мыле… Ну для общего представления этого, кажется, достаточно. Так, Матвей?