— Так, — кивнул я, радуюясь, что узнал хоть что-то, что можно позже воплотить в программе.

— Ах, вот еще что! — Клава вдруг вскочила с бревнышка и начала яростно жестикулировать. — На суде-то, на суде что было! Колька вялый был какой-то, будто заторможенный. Его судья спрашивает: «Вы убили девочку?». А у него взгляд отсутствующий, как у сумасшедшего. «Не знаю, говорит, не помню». Ощущение такое, будто накачали его чем-то. В общем, впаяли ему по полной. Еще припомнили, как он по лагерю бегал и кричал: «Убью!».

— Зря пришили, — мрачно сказал я. — Я у товарища выяснил, Вальки, он там вожатым сейчас работает. Два года прошло, но слухи еще ходят о том событии. В общем, Коле этому ребятня из младших тогда пастой штаны измазала, а он к свиданию с Викой готовился, вот расстроился и орал. Слушайте, ну это же бред — так буквально всерьез все воспринимать. Я вон на днях шел, мама какому-то пацану из окна во дворе кричала: «Узнаю, что в другой двор убежал — убью!». Так что, теперь милицию вызывать?

— Вовремя выяснилось, конечно, все это, — вздохнула Клава. Судя по всему, она очень любила брата. — Только теперь уже к делу не пришьешь. Два года прошло. А на днях еще товарищ его позвонил, который освободился. Колька просил передать, что его в ШИЗО закрыли, письма пока не доходят.

— А почему закрыли?

— Да на надзирателя он кинулся, ни с того, ни с сего. Чую, ему еще срок впаяют, не скоро мы от него малявы дождемся. Лет десять, если не больше, еще грев придется слать. Скоро ему восемнадцать стукнет, переведут во взрослую зону. Там будет чалиться.

Я с сочувствием смотрел на расстроенную Клаву. Надо же, она разговаривает уже, почти как урка: «грев», «малява», «чалиться»… Сколько людей в стране сидит в тюрьмах! Скольким пришлось освоить тюремный жаргон, узнать, какой вес передачи допустим, что можно класть в «грев», что нельзя…

Многие преступники, конечно, сидят за дело, но я верю, что некоторые действительно просто попали в беду и оказались не в то время не в том месте, например, как этот несчастный влюбленный подросток, так не вовремя собравшийся на свидание. Я вспомнил, как, будучи школьником, видел уже взрослого Кольку — мужчину лет сорока, который с пустыми безжизненными глазами просто бродил по городу. На костяшках пальцев у него было выбито имя «Вика». Позже из-за травли соседей семье Фокиных пришлось даже переехать. Мать превратилась в седую, как лунь, старушку, отец в итоге запил… А ведь жизнь этой семьи могла пойти совсем по-другому…

— А помнишь последнее письмо? — спросил я, ни на что особо не надеясь. — Не было ли там чего-то необычного?