— Ну и от меня особой помощи не дождешься! — ответил я мысленно. — Я — не физик. Я мало представляю себе, что такое обогащенный уран.

Напрасно Пфайфер пялил на меня свои бельма. Он даже пытался меня запугивать, показывая какое-то страшное средневековое орудие пыток. Но этим только разозлил меня. Реально разозлил. И от этой моей злости светлый коридор расширился, вырос, и я смог вытянуться во весь рост. И в качестве бонуса вспомнил эпизод из фильма «Список Шиндлера», где вешали бывшего начальника концлагеря — ублюдка и извращенца.

Пфайфер мой посыл понял. Перестал лезть в мою память, перевел взгляд на Генриха, потом на Душителя, который уже развернул грамоту. И вдруг заговорил по-русски, тщательно выговаривая каждое слово.

— Скажи ему. Я согласен. Нужна. Большая жертва. Много. Сразу. Дерево. Уберите дерево. Тогда смогу. Тайно. Могу только ему. Пусть придет. Он. Не сейчас. Потом.

Огненный шар, посланный Пайфером, оставил на пергаменте обугленный след. Генрих грамоту взял, и мы попятились к лестнице. Светлый коридор снова стал сужаться и только большим усилием воли я продолжал его удерживать. Разозлиться! Надо разозлиться! Нужно что-то такое, чтобы я сильно разозлился. Я представил, как Ангелику приглашает на танец высокий, голубоглазый офицер в черной форме. Сработало! Тьма испуганно шарахнулась в разные стороны. Мы спустились по лестнице, вышли из башни и подошли к фон Эгерду. Генрих протянул грамоту, а я устало сказал:

— В следующий раз он хочет говорить с вами лично.

Я внимательно смотрел в глаза барона. Наверное, хотел увидеть в них испуг. Но испуга не было, глаза барона стали колючими щелочками.

— Он говорил с тобой.

Я кивнул.

— Ты точно понял смысл его послания?

— Он говорил по-немецки. И сказал…

Я почти слово в слово передал слова Пфайфера. Даже постарался передать интонацию и соблюдая паузы.

Барон прошелся вдоль машины туда-сюда.

— Почему в следующий раз? Почему не сейчас?

Я пожал плечами.

— Я только передал вам его слова.

— А про какое дерево он говорил?

— Понятие не имею. Когда говорил, он показывал большое дерево, кажется — дуб.

— Хорошо, — сказал барон, разворачивая свиток. — Садитесь в машину.

И на обратном пути мы молчали. Правда, Генрих все время ерзал и как-то странно смотрел на меня.

— Слушай, — спросил он в умывалке, куда мы зашли умыться с дороги. — А на каком языке он говорил с тобой?

— Кто?

— Брось валять дурака, Пауль. Пфайфер, то есть дух, заключенный в него. Он же точно говорил, я слышал. Что это за язык?

— Не знаю. Наверное, какой-то древнеарийский, — соврал я.