По его же словам превыше всего он ценил порядок и дисциплину, «которые и сделали Германию Германией».

Первым делом он заменил охрану на вилле. Привез с собой четырех солдат из охранной части. Теперь на воротах постоянно дежурил автоматчик в форме вермахта, второй постоянно обходил виллу по периметру, в его обязанность входила проверка целостности каменной ограды. И естественно, все выходы курсантов в город были запрещены, от чего Миэхаэль, уже почти освоивший профессию пекаря сильно загрустил.

И главное, Эгерд все делал спокойно и очень мягко. Он никогда не орал и даже не повышал голос. В разговоре мягко улыбался и говорил так же мягко, доброжелательно. Но даже ненавязчивый его совет на деле оборачивался жестким приказом, требовавшим немедленного исполнения.

Расставив новую охрану, он понаблюдал, как мы гоняем в футбол за спальным корпусом, и даже «болел», радуясь красивому голу Лотара. После игры похвалил нас, осмотрел наши велосипеды, даже прокатился. Потом пригласил к себе в кабинет Аксельбаума с Феликсом. Позже выяснилось, что он долго говорил с ними о значении младшего командира в подразделении. И о важности порядка и дисциплины. После этого разговора Петер снова стал тем занудой и доставалой, как в Берлине, и передвигались мы теперь постоянно строем даже по усадьбе. В столовую, на зарядку, на занятия.

Занятия теперь были каждый день. В школу привезли доску и столы, освободили под них рыцарский зал, сдвинув доспехи к стене. Доктору Веберу пришлось закончить свои путешествия по севильским музеям и архивам, доктор Баумайстер протрезвел и больше не пил ничего крепче молодого белого вина. И даже фрау Штрикер пришлось отказаться от личной жизни и возобновить свои занятия с нами. Хотя, если честно, эти ее карточки здорово надоели. Все равно кроме Генриха их никто не угадывал.

Возобновились вечерние патриотические линейки с прослушиванием речей Гитлера и Геббельса. За неимением пластинок, речи эти мы слушали по берлинскому радио в бильярдной, стоя по стойке смирно. В вот в свободное время… А вот как-то не стало этого свободного времени. Мы больше не собирались вместе под апельсиновыми деревьями, и даже общение с Лотаром у умывальника пришлось прекратить. Потому что рядом постоянно оказывался либо Феликс, либо Аксельбаум, который сразу гнал нас в койки.

Но… Но было и еще кое-что похуже. Это касалось занятий. И именно у Эгерда, его индивидуальных занятий. По крайней мере для меня они стали сущим мучением. Он сажал меня на стул напротив и начинал говорить. Темы всегда выбирал разные, большей частью — про историю. Но главное, что говорил он вкрадчивым таким голосом. И от голоса этого я словно впадал в дрему и чувствовал, что кто-то словно бродит по моим воспоминаниям, легонько касается их, ощупывает. И забирается все глубже и глубже. И мне показалось, что он подобрался к грани, за которой… Но все очень доброжелательно, с мягкой улыбкой. «Это же все для тебя, для твоей пользы» — звучало у меня в голове.