Я проехался вдоль пирса. А вдруг есть еще какая-то другая Луиза? Нет, три Марии насчитал, из них две Санты, какие-то Кончиты, Сильвы, даже Кармен, других Луиз не было.

Впору было загрустить. С таким трудом вырвался за ворота, а тут вот оно как. Я даже покричал, пытаясь привлечь внимания находящихся на борту «Луизы». Никто не отозвался. Ну хоть плач. Что делать? Пойти пока посмотреть сувенирную лавку? Хоть что-то Баумайстеру сказать. А то ведь больше не отпустит.

Лавка была так себе. Как и сказал доктор Баумайстер — разная дребедень. Много деревянных моделек «Санта-Марий» скверного качества и глиняных Колумбов, ярко раскрашенных. Маски тоже были. Страшные, раскрашенные, с клыками я, следуя советам доктора Баумайстера, сразу отверг. Но в ящике у прилавка я заметил пару неброских деревянных масок с узкими щелями глазниц. Я протянул пять марок, хозяин сразу завернул мне обе, да еще прибавил бонусом какие-то бусы из ракушек.

С бумажным пакетом, перетянутым бечевкой я вышел из лавки, грустно посмотрел в сторону шхун. Там, кажется, ничего не изменилась. «Луиза» так же продолжала покачиваться на легких волнах.

Я вздохнул и собрался уж оседлать велосипед, чтобы ехать домой, когда услышал сзади тихий голос.

— И куда ж ты собрался?

Я резко обернулся. Рыбак в альмоселе — брезентовом плаще с капюшоном, со стопкой пустых корзин для рыбы. Чего это он капюшон понял? Жарко ведь. И тут я понял — зачем. Из-под капюшона блеснули знакомые глаза и белозубая улыбка. Летчик Лапшин! Он!

И только тут я сообразил, что спросил он по-русски.

— Ты брось башкой-то крутить, — добавил Лапшин. — Вон видишь, «Кармен» пары разводит? Давай туда. А велик свой давай оставим вон у той лавки. Не переживай, там тоже сувениры и прочая дребедень, но там за ним приглядят.

Едва я перепрыгнул на борт шхуны, Лапшин бросил корзины на палубу, схватился за канат и «отдал концы». Шхуна, бойко тарахтя мотором, двинулась к противоположному берегу.

— Давай, давай, — поторопил меня летчик, подталкивая к двери кубрика.

Я нащупал ногой лестницу, спустился по узкому коридору в тесное, темное помещение с единственным иллюминатором нал столом.

— Ничего, ничего, — сказал Лапшин, размещаясь на лавке. — В тесноте, да не в обиде. Садись, покатаемся.

— Слушай, а почему тогда в записке была «Луиза»? — спросил я.

— Так мы с тобой не за одной партой сидели. Познакомились при странных, так сказать, обстоятельствах. Мало ли кто за тобой мог прийти. Нужно было присмотреться. Садись, говорю. Нам еще долго плыть. Вернее — идти. Плавает сам знаешь, что.