Признаюсь, русская речь звучала сейчас как музыка. И воспринималась очень легко. Вот теперь я точно понял разницу. Услышанную немецкую речь я сразу переводил на русский. Легко, почти моментально, без всяких затруднений, но переводил. Так же, когда говорил сам. Сначала выстраивал фразу по-русски, потом озвучивал по всем правилам немецкого языка. Подлежащее, сказуемое, второстепенные… Отсюда и паузы между предложениями, вот, даже Лотар заметил, что я порой торможу…

— А куда мы плы… идем?

— Да так, небольшая речная прогулка, по пути прихватим одного человечка. Но сначала дай-ка руку тебе пожму и обниму. Как ни гляди, а спас ты меня. Я ж не особо верил, честно говоря, что получится. А вот гляди ж ты, получилось.

Лапшин меня обнял и пожал оуку. Пожатие у него было крепкое, а пахло от него солью и рыбой. Видимо, из-за куртки.

— И не только сам улетел, а крупную птицу увел, — добавил он не без гордости.

— Да! — обрадовался я, снова опускаясь на лавку. — Как это у вас получилось? Они ж там все, весь аэродром трижды прочесали!

— Все, да не все! Когда наши на очередной заход зашли, все в стороны разбегаться, а я велик бросил и к самолетам. Ручка под задним колесом, верно? Залез в который с альбатросом.

— Но они же в самолеты тоже заглядывали, осматривали.

— Только снаружи. А я в хвост залез, на место пулеметчика. Там дверь отдельная, там и заперся. Они там втихаря контрабанду перевозили. Тесно, но ничего, пересидел. А под утро… Немцы — народ к порядку привыкший. У них даже батареи подключенные на ночь оставляют. Завелся тихонечко и улетел. Наши встретили… Я им про тебя рассказал, не поверили сперва. Но факт. Все ты точнехонько указал, и день, и час, потому и операция удалась. Особенно — 22.

— А это что? Я думал, позывной.

— Да, и позывной, и еще кое-что. Это мы с моим ведущим товарищем Семиным это еще в летной школе придумали. Двумя парами на самых малых высотах. Прям над землей. Рисково, конечно, но сработало. Главное, что они не ждали.

— Касаясь колесами верхушек деревьев, — вспомнил я очень образную фразу.

— Точно!

— О! Кажется, встретились, — сказал он, прислушавшись к происходящему сверху.

Шхуна сбавила ход и остановилась. Кажется, к нам пришвартовалось еще какое-то судно. Наверху раздался какой-то шум, голоса, говорили по-испански. Дверь сверху открылась, в кубрик спустился человек. Тоже в альмоселе с поднятым капюшоном. Капюшон он сразу опустил, но стал так, что лица его я в сумраке почти не разглядел. Тогда как мое лицо в свете иллюминатора было хорошо ему видно.

— Ну, вы поговорите, а я посмотрю, — сказал Лапшин и поднялся наверх. Мы остались одни.