— Ты, Мокшевич, всё равно не прав. Торговля царская на нас держится. Нельзя нас обижать!
— Нет царской торговли и никто вас не обижает. На себя вы трудитесь. Какой прок от твоей, Петрович, торговли государевой казне, акромя пошлин? Которые вы то и дело занижаете. Никакой. Что ты везёшь из-за бугра? Мази разные, снадобья лечебные, украшения, белила и румяна бабам… И всё. Так ведь?
Купец насупился обидевшись.
— Ну, соль, ладно. И всё, Петрович. В чём выгода государю? Ну, шелк вы перепродаёте казённый и то… Никто до вас не додумался ткать из него холсты. Сырцом прямо… А зачем, да? Когда и так прибыль в треть. В казне купили задарма. Продали и дьяку отслюнили, который продал задёшево. Соболей, лис, да куниц вы скупаете да отбираете у своих почти даром и тоже наживаетесь в трое от затрат. Да ведь пошлину вы платите за них по закупочной цене, а продаёте втридорога. Где царю выгода?
Купцы лоснились от жира и хмельной испарины.
— Д-а-а… Не друг ты купцам… Проговорил Никляев.
— Друг, — устало сказал Санька. — Я просто не понимаю, зачем вы мне голову дурите? Или думаете, я в торговле не разбираюсь? Мне-то что! Торгуйте, как хотите, раз так вам разрешено. Вы много другого доброго и полезного для казны делаете. Но зачем врать, что торговля на вас держится?
Фёдор Петрович Абакшин покряхтел и поднялся из-за стола.
— Пойду я, Пётр Никифорович. Спасибо, хозяин, за хлеб-соль, за привет радушный.
— Ты чего? — Нахмурился Санька, но посмотрев на хмурное' лицо купца и на насупившихся остальных купцов, понял, что что-то пошло не так.
Он устал. В совокупности с выпитым усталость так навалилась на него, что голова шла кругом.
— Обиделся? Что я сказал не так? Объясни.
— Ты, я не пойму, то ли отрок, то ли муж зрелый? И вроде правильно говоришь, но правда твоя дюже обидная. Получается по-твоему, что я вор. Государеву казну обкрадываю… Мы, конечно же, дьякам платим, так все платят. Принято так. А то, что продаём втридорога, так, на то мы и купцы, чтобы навариваться. Какая торговля без навару? А терпим сколько? И заграницей и пока с севера рухлядь привезёшь.
Санька махнул рукой.
— Не хотел обидеть! Сказал, то что думаю. Вором не называл. Свои слова пояснил. Считаешь себя обиженным — твоё дело, но повторю: «Обидеть не хотел!» и прошу, сядь, Фёдор Петрович, и охолонь. Научи, объясни.
— Научи-и… Объясни-и… — Передразнил купец, снова садясь за стол. — Сам, говоришь, всё знаешь!
— Я своё знаю, ты — своё, — спокойно сказал Санька. — На то и беседа застольная, чтобы делить хлеб и слова. Не хочешь говорить, давай просто есть и пить.