Ездовой шустренько довез нас до щитов: да, не поздоровилось вражеской «роте», кое-где ровные строчки дырок от пуль пересекали по четыре-пять щитов разом.
— Небось, лучшего пулеметчика для показа выбрал, поручик?
— Обижаете! Терентий стрелок хороший, но по нашему счету лишь восьмой, вот как раз с ним отдельно и занимался, подтягивал.
Когда вернулись обратно, Дукмасов тоже приложился к французской винтовке, взятой у пластуна, и сморщил от недовольства нос:
— А что у немца слыхать, Михаил Дмитриевич?
— Спохватились «колбасники», затеяли комиссию и срочно разрабатывают свою винтовку. Причем, стервецы такие, наши заказы в Богемии стараются задвинуть. А сами даже к производству не приступали.
— Значит, года три у нас есть?
— Рассчитывай на два, Петя, не больше, — я сам взял французскую винтовку и уже в который раз порадовался, что у нас есть Дядя Вася, а у них нет. — А что, Пантелей, побьем мы немца, коли случится?
— Дык немец вояка серьезный, — пластун сдвинул «пирожок» на лоб, — но так думаю, побьем! У нас вона — и винтарь, и кулемет!
Биржевая паника
Глава 18 Безумству храбрых поем мы песню
Вода камень точит, а мои постоянные предупреждения о воинственных планах Германии не пропали втуне, тот же Милютин, сдался, а вслед за ним и Михаил Николаевич. Хотя критиков и без них хватало. Закулисных. Их ходульный аргумент — Скобелев, хоть и не бесталанен, удивительно резок, упрям, ограниченного ума, все его стремления направлены только к войне с Германией, и это крайне опасно. К счастью, я не одинок — за мной мощнейшее патриотическое движение, пробужденное Берлинским конгрессом.
— Пусть кто-нибудь из критиканов посмеет вякнуть публично — его же порвут на части и «здрасти!» не скажут!
Заговор придворной камарильи? Недовольных военных?
— Ты диктатор или погулять вышел?
Тоже верно, у меня на всех агентов хватает, даром что от народовольцев остались воспоминания, а большинство народников открыто к сотрудничеству. Даже некий господин Плеханов, известный как теоретик социализма, изъявил желание поддержать в европейской прессе кампанию против прусского милитаризма. Не бесплатно — агент Алексеева, представившийся французским радикалом, ссудил ему приличную сумму.
— Плеханов? Ой, уморил!
Мир ощутимо трещал и рвался, как парус под ураганным ветром, наступил период крайней политической турбулентности, и тон задали, как всегда, французы. Не успел толком начаться новый, 1888-й год, как все завертелось с мсье Жоржа.
Хорошее генеральское имя для русского уха. Но не тот случай — Жорж Буланже, генерал Реванш, так взбаламутил прекрасную Францию, что я испугался, как бы не лишиться потенциального союзника.