* * *

* Фараоны — юнкера-первогодки, обер-офицеры — тут юнкера второго года

Я расхохотался и похлопал по плечу, обтянутом белой гимнастической рубахой с красными погонами.

— И благодаря личному знакомству с самим Скобелевым, — закончил за Колю.

Юноша покраснел, возмущенно запыхтел:

— Не просто знакомому, а вхожему в круг «рыцарей» Ак-Паши! Знали бы вы, Михал Дмитрич, как тошно порой среди юнкеров! У них одни танцы да пиво на уме. Выпускники пороху не нюхали, смерти в глаза не смотрели, ко мне зачастили: как оно там, на войне?

Я вздохнул: тяжелая нашему недорослю выпала доля, повидал он то, что в его возрасте и не нужно бы, возмужал до срока…

— Ваше высокопревосходительство! Я к вам с нижайшей просьбой. Не похлопочите о переводе в Михайловское училище? Прикипел я сердцем к гатлингам, все время их вспоминаю. Хочу выпуститься артиллеристом.

— В пулеметчики его! В первого русского офицера, кто освоит «Максим»! — тут же возбудился Дядя Вася.

Так кроме вас нет никого, кто мог бы научить.

— Верно. Тогда надо его на завод к Хайрему командировать, пусть матчасть выучит.

Что выучит?

— Материальную часть, сам пулемет, устройство и так далее. Пусть прототипы на стрельбище испытывает.

Но регулярное артиллерийское образование все-таки нужно. И практика у Барановского не помешает.

— Артиллеристом, говоришь… Хорошо, будет тебе Михайловское.

Николенька просиял.

— Но служить будешь в Ижевске.

Улыбка сползла с его лица, как сгоревшая на солнце кожа.

— Не бойся, там тебе такое дело выпадет, первым в мире будешь!

— Есть, в Ижевск!

— Ступай, юнкер.

Он козырнул, лихо развернулся и уже отработанным в училище строевым шагом покинул перрон.

Я смотрел в след Николеньке и на глазах дрожали слезы: пока есть у России такие юнкера, ничто ее не сломит, даже петербургская сволота, дураки и дороги!

— Хорошо курсантов дрючат, — одобрительно отозвался Дядя Вася.

* * *

Тяжелый удар большого колокола с Ивана Великого поднял над площадью голубей. Через мгновение птичьи стаи сорвались в полет и над всей Москвой — сигналом им послужил малиновый перезвон сорока сороков московских храмов. Хор из пятисот человек запел народный гимн.

Торжественная процессия вышла на Красное крыльцо как на берег людского океана — все внутреннее пространство Кремля было заполнено до отказа. Царь и царица трижды поклонились народу и направились в храм. Восемь генерал-адъютантов, включая меня, несли балдахин над императором, а над Государыней — восемь камергеров. Под несмолкающее громовое «ура!» мы двинулись по специально возведенному деревянному помосту, который охраняли дворцовые гренадеры в форме 1812 года и в медвежьих шапках.