* * *

* Туркменские шашки в золотых ножнах — отличительный знак туркмен-йомутов в Хиве до ее завоевания русскими

А шах… зауважает, или я ничего не понимаю в азиатских делах.

По дороге в Тегеран Зиновьев мне пытался дуть в уши о сложности момента, о том, что в Лондоне вовсю бряцают оружием и собирают деньги на войну с Россией, разжигают уголь в топках броненосцев…

— Иван Алексеевич, голубчик, поясните мне, дураку, разве может военный корабль дострелить до Тегерана? Или до Герата? Или до Пенджаба? Про Кушку вообще молчу — столь дальнобойных снарядов, к счастью, еще не придумал человеческий гений.

Посланник заткнулся и внимательно на меня посмотрел. Умный, этого у него не отнять, сразу сообразил, что всю его тщательно сплетенную паутину, все плоды многолетней работы в ближайшее время отправят псу под хвост. Пенджаб — это уже Индия. Неужели, думал он, с этого Скобелева станется вторгнуться в жемчужину британской империи?

— Пришел поручик Ржевский и все испортил! Жги, Мишка, дальше, — веселился Дядя Вася.

По-моему, он был в восторге от происходящего. То ли молодость вспомнил, то ли еще какие ассоциации пришли на ум — Герат его явно возбуждал. Если бы я не знал, сколько ему лет, не в жизни не поверил бы, что он мог предложить такую авантюру. А я? Что я? Иной раз можно и не из-под лампы, или я не Скобелев!

Тегеран встретил нас земляной насыпью со рвом вокруг города и раскрытыми только днем воротами. Если жители столицы не успевали добраться дотемна домой, они, рискуя сломать себе шею, лезли через грязный вал. Внутри пряталась обычная для Востока картина — хаотичное нагромождение домов, множество базаров, женщины в белых чадрах, дервиши в остроконечных шапках и более-менее приличный европейский квартал с мощеными улицами и особняками в глубине садов. Над одним вилась стая грачей.

— Англичане, — пояснил Зиновьев. — Нам дальше, в старый город.

Русское посольство — вернее сказать, миссия, ибо посольства мы держали только в великих державах — пряталось за высоченными стенами. Свободного места в главном здании предостаточно, и мне без труда выделили комнаты с окнами на внутренний сад с оранжереей. Отдохнул с дороги, славно отобедал у посланника, выспался, а наутро отправился представляться шаху в сопровождении посольского драгомана Григоровича, араба по происхождению.

Насрэддин-шах считал себя личностью, тяготеющей к дарам цивилизации, оттого не потребовал явиться на прием в красных носках, разрешил в сапогах. Правда, этих самых даров он вкусил немного, а побывав в Петербурге и Москве, оставил после себя славу героя анекдотов — например, на одном из балов он на французском жаргоне выдал одной из дам: «Зачем здесь старая, безобразная, декольтированная?» Вид он имел, на мой взгляд, слегка придурковатый, а в понимании величия резко контрастировал с государем императором — царственная скромность не для шаха, алмазный сарпеч и обилие золота на мундире мне показались верхом безвкусицы, тем более что сам мундир на нем сидел как седло на корове.