Там, в шестнадцатом веке, я жить не хотел. Хотя Васильсурск постепенно превращался в самый чистый и самый высоко-организованный город Европы, но жить под царским и боярским «гнётом» мне не нравилось. Кем я там буду? Фёдором Колычевым? Не-е-е… Увольте-с! Мы уж лучше-с в этом времени поживём пока. Кстати тамошние «белошвейки» очень неплохо справлялись с пошивом нормальной одежды. Из наших тканей, по нашим лекалам, нашими иглами и нитками, но вручную.

Любая самая «стрёмная» наша ткань продавалась «там» очень хорошо, но я не форсировал процессы и события. Мал я был ещё заниматься бизнесом, да и не хотелось заниматься ерундой. Зачем мне этот бизнес? Что он мне даст? Деньги? Денег мне и так хватает. Вещи? Есть у меня немного в запасниках Челнока. Позаботился тогда, когда была возможность свободного перемещения между мирами. И на мою и на Пашкину жизнь хватит фирменных кроссовок и другой обуви. Удобная и красивая обувь, считаю, — главный атрибут стиля человека. Всё остальное может быть и «самопалом», если оно хорошо сшито.

Девушки тоже не шиковали. Они заказали по салатику и по котлете с жаренной картошкой. Хотели заказать вино, но я предложил продолжить с чего начали, и они согласились.

Я не докучал им с расспросами, они не надоедали мне. И они, и я больше разглядывали посетителей, чем разговаривали. Мне нравиться закусывать коньяк оливками и сырокопчёной колбасой. Из десерта на столе была клубника, черешня, и алыча, которой мне тоже нравилось закусывать коньяк. Её яркое кисло-сладкое сочетание с освежающей кислинкой и фруктовым ароматом, напоминающим сливу, но с более выраженной терпкостью и нектарными нотками, и с абрикосовым послевкусием наиболее подходило к армянскому коньяку.

Который нам во втором графине подменили каким-то спиртовым «шмурдяком», настоянным на перепонках грецкого ореха. Однако, я, не скандаля, попросил заменить на «такой же» и официант, тоже не скандаля, «напиток» заменил на нормальный.

— Не пришёл ваш товарищ, — сообщила Алина.

— Не смог, видимо, — сказал я, улыбнувшись. — Но мне повезло, что ко мне подсели вы.

— Не видно, чтобы вы очень этому радовались, — хмыкнула Галина. — Не сильно-то вы разговорчивый.

— Я же художник, — снова улыбнувшись, объяснил своё поведение я. — Привык созерцать.

Галина фыркнула. Но я продолжил:

— У нас, у художников созерцание, — я чуть было не сказал «объекта», хе-хе, — или, если хотите, прелюдия, обязательны перед, э-э-э, самим, э-э-э, художественным процессом. Поэтому я сижу, созерцаю и получаю удовольствие.

— Зато мы никакого удовольствия не получаем, — почти прервала меня Галина.