Он делает энергичные движения, словно перемещает что-то невидимое, но неимоверно тяжёлое в сторону двора.
— Туда, — умоляюще повторяет он, — перенести… К месту преступления…
— Да какого ещё преступления?
— Галочка, что тут такое⁈ — влетает в фойе Вика, Галина подружка.
— Гражданочка, — кидается к ней сержант точно с такими же ковбойскими усами, как у капитана.
Ковбойская бригада, понимаешь ли.
— Матвейчук, отставить! — командует капитан. — Товарищ генерал-полковник, там опера уже работают и судмедэксперт под…
— Какое преступление? — спрашивает Чурбанов.
— Так пострелял троих и застрелился. И ещё одного увезли в скорую с травмой и ожогом. На кухне там набедокурили. Сумасшедшие, наверное.
— Веди! — приказывает Чурбанов. — Так, Галя, езжай. Сергей Олегович, до встречи. Егор, со мной.
Эх, пожрать не судьба сегодня…
— До встречи, Сергей Олегович, — повторяю я за генералом. — Только не завтра.
Его будто током бьёт от этой наглости, а я подмигиваю, и понизив голос, добавляю почти шёпотом:
— Завтра не приходите. Да и вообще лучше не приходите. И сейчас такси себе вызовите.
Собственно, это прямое и недвусмысленное подтверждение, что я получил его извещение об объявлении войны. Получил и принял. Не партизанской, а самой настоящей, открытой, горячей, ядерной. Последняя линия, тонкая и красная, прочерченная кровью. Переступив через неё, обратно уже не вернуться. Обратно войдёт только один из нас. И я переступаю через линию, оставляя на заснеженном асфальте четырёх бойцов Лимончика. Я провожу ребром ладони поперёк горла, а он лишь сжимает сухие губы.
— У нас кухня с залом соединяется, — объясняет администратор. — Это счастье, что они в этой стороне разбушевались, а не там. Четыре трупа, это как назвать⁈
— Твою мать! — скрипит зубами Чурбанов.
Заходим на кухню.
— Они мимо пробежали… — рассказывает оперу парнишка, тот что был с горой грязной посуды. — Один убегал, а второй догонял. Первый меня не задел, а второй, тот что там, в центре лежит… он меня толкнул со всей силы и я… ну, в общем…
— А того первого, можешь описать? Ты опознал его среди убитых?
Опер, не глядя на парня, пишет в блокноте. А парень… А парень в этот момент переводит взгляд на меня и замирает… Ещё и рот открывает не то от удивления, не то от ужаса.
— Так что, можешь его описать? — повторяет опер. — Или опознать?
23. Черное небо с редкими звездами
Судя по всему, описать он может. И не просто описать, а даже пальцем показать. Я это понимаю, а опер нет, потому что на паренька он пока не смотрит. Зато на него смотрит Чурбанов. Смотрит он на этого паренька, а потом переводит взгляд на меня. И я так понимаю, взгляд этот дикий и бешеный.