мы могли бы его обозначить, зависело не столько от того, кем считали себя вы сами, сколько от того, чему, на ваш страх и риск, могли поверить другие. Точно так же были озабочены своей репутацией или тем, что они называли fama , а мы, по-своему, назвали «переговорами о статусе», и христианские matronae . В источниках регулярно встречаются пародии на garulla conversatio 43 – термин, который мы могли бы перевести как «женская конкурентоспособность», – но мы не должны забывать, что как в ecclesia , так и в saeculum вопросы, связанные с определением и интерпретацией идентичности и опыта, считались на тот момент неотложными. Нарратив самосознания, благодаря которому частный опыт мог обрести форму и значение, был центральным элементом для конструирования публичного образа. Даже благородные и богатые замужние женщины в гонке за социальным и духовным превосходством могли только позавидовать престижу, который даровал отказ от секса. Нередко бывало, что замужняя женщина, с целью приумножения духовной славы, публично заявляла, что лишает мужа супружеских прав 44 . И далеко не все девственницы были свободны от духа соперничества, свойственного тому обществу, которое они поклялись оставить. Со времени иовинианских споров в 390‑х годах самодовольство некоторых фракций в рамках аскетического движения взволновало не одного христианского писателя. Такие люди, как Августин и Пелагий, каждый по-своему обращались к теме зарождающегося пастырского кризиса: не лишит ли этот чрезмерный акцент на идеале девственности замужних христианок должного утешения и ободрения? 45 Отчасти напряжение было разрешено созданием двухуровневой системы внутри церкви. Звезды аскетического движения подражали аскетическим героям и героиням прошлого, остальным же мужчинам и женщинам – тем, кто соблюдал ритуалы и обязанности греко-римского домашнего хозяйства, – была оставлена менее желанная роль восхваляющих чужое рвение. Однако, когда речь заходила о женщинах, срабатывал еще один фактор. Понятно, что борьба за романтическую героиню, описанная в апокрифических деяниях, велась в риторических целях – для оживления спора между христианской отрешенностью и узами воспроизводства, родства и брачных союзов saeculum , – при этом у нас едва ли есть доказательства того, что авторы апокрифических деяний учитывали влияние, которое их героини оказывали на самосознание и поведение реальных женщин. Напротив, подразумевалось, что романтическая героиня несет в себе риторическое послание о мужчинах. В V и VI веках все поменялось: