скорее, чем о династической амбиции или просто о самосохранении. Этот дополнительный метафорический слой, пожалуй, и наиболее важный. Как взаимное желание молодой пары оказывается направлено на служение общему благу через брак, так и интересы отдельных семейств уступают место нуждам города. В простейшем виде такой ход присутствует в «Повести о любви Херея и Каллирои», где чувства героев объединяют интересы величайших политических соперников Сиракуз. Однако прямо на поверхности обнаруживается и скрытая критика системной конкуренции между семьями посредством влияния на детей. Такая ситуация в романе аналогична той, что описал Кит Хопкинс в связи с аристократическими фамилиями поздней Римской республики. Династические интересы одной знатной семьи соблюдались за счет ограничения рождаемости – и, следовательно, распределением ее богатства между наследниками, – в то время как община в целом была заинтересована в повышении рождаемости как для восполнения численности, так и для предотвращения непропорционального накопления богатства некоторыми семьями. Хопкинс цитирует философа-стоика Музония Руфа, говоря о таком методе финансового планирования: Меня ужасает, как некоторые люди, не имея даже оправдания в бедности, будучи состоятельными ( euporoi chēmatōn ) и даже богатыми, все же избирают не вскармливать собственных детей, чтобы дети, рожденные ранее, могли жить лучше. Они с нечестием обустраивают благополучие своих детей, убивая их братьев и сестер, чтобы первым детям досталась большая доля наследства 39 . Чем сильнее идеология брака и плодовитости, тем сильнее социальное давление против таких стратегий управления наследством, как инфантицид, аборты или воспрепятствование другим потенциальным наследникам вступать в брак, пока жив приоритетный наследник. А теперь рассмотрим финальные сцены «Дафниса и Хлои». Вот речь Дионисофана из Митилены, вернувшего себе сына, которого он бросил в младенчестве: Очень рано женился я, дети, и вскоре стал я, как думал, счастливым отцом. Первым сын родился у меня, затем дочь, и третьим Астил. И подумал я, что довольно уже детей у меня, и ребенка вот этого, последним на свет появившегося, я решился покинуть, положивши с ним эти вот вещи, – не как приметные знаки, а скорей как дары погребальные. Но судьба решила иначе. Старший сын мой и дочь в один день погибли от одной и той же болезни; тебя же мне промысл богов сохранил, чтоб была у нас не одна в старости опора. Не суди меня строго за то, что тебя я покинул; не с легким я сердцем решился