матери, не хотел навязать родителям имя Фёкла, но, назвав ее так, заранее указал на сходство ее произволения с жизнью девы Фёклы 4 . Родитель, осознавший ценность аскетического призвания ребенка, получал провидческое подтверждение. Родитель, не осознавший этого, считался духовно негодным. В анонимной греческой «Гомилии о девстве», адресованной родителям, эта проблема сформулирована следующим образом: Итак, часто, когда дочь жаждет устремляться к лучшему, мать, беспокоясь о детях, смущаясь быстротечной красотой, которую она представляет [в них], тая от ревности, тотчас спешит сделать дочь чадом века сего, вместо того, чтобы обручить ее Богу. Все воображаемые беды устраивают [ей] засаду, однако не бойся, дитя! Подними глаза ввысь, где [живет твой] Возлюбленный! Иди по стопам той Фёклы, которая шла перед [тобой] и о которой ты слышала <…> даже если Феоклия тревожится, даже если Фамирид рыдает, даже если Александр приходит вслед за ним, даже если судья угрожает – да не угаснет любовь 5 . Хотя проповедь явно обращена к родителям будущих аскетов, в этом фрагменте автор адресуется непосредственно к девушке, отводя ее несговорчивой матери роль Феоклии, родительницы Фёклы. Точно так же видим мы и в «Житии Мелании Младшей», написанном между 440 и 453 годами, хроники из жизни героини, которая неоднократно пытается освободиться из-под ответственности замужества и рождения наследника для обширных владений своей семьи. И хотя ее семья – христиане, условия, при которых проявляется ее сопротивление привычным требованиям о продолжении рода, совпадают с теми, что мы видели в апокрифических деяниях 6 . Пусть мы знаем совсем не много об авторах или читателях христианских романов II и III веков, к концу IV века мы можем, по крайней мере, предварительно определить и тех и других. В случае «Жития Макрины», «Жития Мелании» или письма Иеронима можно идентифицировать авторов, читателей и даже относительно точные даты создания. Как только литература аскетизма обрела аудиторию из аристократии, стало возможным отследить и напряженность, которую вызывает фигура аскетической героини-аристократки. Таким образом, не случайно именно в тот момент, когда аскетические повествования переживают сдвиг своего социального положения, мы начинаем находить существенные свидетельства о составе их читательской аудитории. Мы не можем быть уверены, что мужчины и женщины II и III веков проецировали на эти тексты одни и те же вопросы и проблемы, однако полезно понаблюдать за процессом, посредством