морального превосходства. Примеры в сочинениях Иеронима подтверждают это. В своем 21‑м письме к Дамасу, интерпретируя историю о блудном сыне, Иероним сетует, что «ныне мы видим, что даже священники Божьи, оставив Евангелие и пророков, читают комедии, поют любовные слова буколических стихов, имеют Вергилия и то, что для детей допускается по необходимости, делают для себя предметом преступного удовольствия…» 32 . Это напоминает сон Иеронима, рассказанный им Евстохии в 22‑м письме, где кульминацией его успехов в обретении пустынной мудрости становится отказ от мудрости школ: Много лет назад, когда я хотел ради царства небесного удалиться от дома, родителей, сестры, знакомых и, что еще труднее этого, от привычки к роскошной жизни и отправиться в Иерусалим, – я не мог вовсе оставить библиотеку, с такими заботами и трудами составленную мною в Риме. И таким образом я, окаянный, постился и намеревался читать Туллия * . После частых бессонных ночей, после слез, из самой глубины души исторгнутых у меня воспоминанием о прежних прегрешениях, я все-таки держал в руках Плавта * . Чуть иногда я приходил в себя и начинал читать пророков, – меня ужасала необработанность речи; слепыми глазами не видя света, я думал, что виною этого не глаза, а солнце 33 . Повествование продолжается в том же духе, пока Иероним не заболевает лихорадкой и не начинаются приготовления к его похоронам. В бреду молодому ученому является небесное видение: Как вдруг, восхищенный в духе, я был представлен к престолу Судии; где было столько света, столько блеска от светлости окружавших, что, упавши на землю, я не осмеливался взглянуть вверх. На вопрос о том, кто я, я назвал себя христианином. Но Восседавший сказал: лжешь, ты цицеронианин, а не христианин; ибо где сокровище твое, там и сердце твое (Мф 6:12). Такие обвинения скорее исходили от земных соперников, чем от небесного судьи. Мы увидим, что, пока Иероним обличает своего бывшего соученика Руфина в том, что тот притворяется язычником, в своей «Апологии против Иеронима» Руфин выдвигает аналогичные обвинения против Иеронима и явно ссылается на рассказ о «цицероновском» сне, чтобы донести свою точку зрения 34 . Так Руфин смог всерьез обратить, казалось бы, и без того самоуничижительное признание Иеронима против него самого. Это означает, что вопрос «Должны ли христиане читать языческую литературу?» был очень даже искусственен. Как показал Аран Кэмерон, среди образованного населения в Риме конца IV века «язычники» и «христиане» были прежде всего римлянами.