Поначалу я было хотел наотрез отказаться. Потом решил что небритый граф — это моветон. Зажмурился и перестал дышать. Сердце колотилось, как перед разборкой в девяносто шестом. Вот это я понимаю — настоящий экшен: не пуля в лоб от братвы, а тихая смерть от дедовской дрожи. Если он сейчас чиркнет чуть глубже — привет, Сибирь отменяется, сразу на погост.

Бритва с мерзким сухим хрустом пошла по щетине. Я сидел вытянувшись в струну, молясь всем богам, чтобы в доме никто случайно не хлопнул дверью. Вот же судьба: выжить в бандитских мясорубках девяностых, крутить схемы в нулевых, семь лет расхлебывать их последствия в Камбодже— и всё ради чего? Чтобы меня зарезал трясущийся дед?

Старикан брил меня и продолжал трындеть:

— Бумага пришла от командира полка вашего, от Петра Александровича. Так батюшка как прочли — аж лицом потемнели. Рвут и мечут-с. Сервиз саксонский побили. Третий за год-с.

Оппа! Я мысленно присвистнул. Третий саксонский сервиз за год — неплохая статистика! Наверное, граф-батюшка по части буйства крови от сыночка недалеко ушёл. Яблоко от яблони, как говорится. Точнее — граната от гранатомёта.

— Велели вас тотчас волочь, как глаза пролупите-с, — траурным полушёпотом закончил Архипыч, и тут рука его дрогнула.

— Ай! — я схватился за скулу. — Архипыч, твою мать! Если ты мне сейчас горло вскроешь, в Сибирь ссылать будет некого.

— Простите, батюшка Федор Иваныч! — у старого лакея задрожали губы. — Уж оченно я переживаю. Совсем вас батюшка-граф за пустого человека считает!

Таак… Судя по всему, у графа Федора отношения с папенькой — так себе.

— Ладно, давай заканчивать. Только поаккуратнее, не дрова рубишь! Думай… не знаю, о бабах, что ли. Только не о каторге!

Наконец, бритье закончилось, я оторвался от зеркала и перевел взгляд на туалетный столик. На нем лежал форменный арсенал: Какие-то серебряные петельки, костяные ложечки размером со спичечную головку, баночки с розовой пудрой, куски замши и какой-то совершенно инквизиторского вида скребочек.

— Это ещё что за пыточные инструменты? — хрипло спросил я, ткнув пальцем в последний девайс.

— Окститесь, батюшка Федор Иванович, — Архипыч укоризненно покачал головой с видом «совсем молодой барин спилси-с». — Налёт с языка снимать-с. А ложечки — копоушки-с, ушки почистить. Третьего дни, помнится, вы ими в трактире девкам фокусы показывали-с.

Я мысленно застонал, а Архипыч тем временем откупорил пузатую банку, щедро зачерпнул пальцами желтоватую мазь и с энтузиазмом маньяка с циркулярной пилой двинулся на меня.

— Стоять! — я инстинктивно отшатнулся. — Ты что удумал, Архипыч? Картошку на мне жарить?