— Так точно, ваше сиятельство! — вполголоса, но с энтузиазмом гаркнули матросы.

Ратманов однако не разделил общих восторгов. Старпом посмотрел на меня тяжёлым, цепким взглядом.

— Дерзко, Толстой, — низко пророкотал он. — Очень нагло. Если Иван Фёдорович узнает, что мы вместо настоящей пересолки просто театр устроили — нам с тобой обоим головы оторвут.

Встретив его взгляд я лишь пожал плечами.

— А мы ему и не скажем, Макар Иванович. Официально — мы честно пересолили мясо. По документам всё чисто. На деле — сохранили хорошую говядину и не дали Лисаневичу нажиться. Ты же сам видел, какое мясо в бочках. Зачем его портить? Мы его сейчас начнём ковырять и пересыпать — испортим добро. А Лисаневич именно этого и ждёт. Чтобы мы выкинули хорошую солонину и купили у его датских дружков по тройной цене.

Ратманов медленно выдохнул через нос, желваки на скулах заходили ходуном.

— Я не дурак, граф. Уже понял, что это мошенничество. Но я — старший лейтенант флота Его Императорского Величества. А ты мне предлагаешь… официально врать в рапорте.

Он помолчал секунду, потом добавил уже тише, почти сквозь зубы:

— С другой стороны… если мы сейчас начнём честно пересолку, то через неделю полкоманды будет валяться с сорванными спинами, а Лисаневич всё равно получит свою долю. А команда будет жрать то, что он нам подсунул.

Глядя на старпома, я видел, как тяжело дается ему решение. Черт побери. Решай, тебе шашечки или ехать?

— Лейтенант — тихо произнес я. — Ты за команду, или за бумажки?

Ратманов долго молчал. Молчали матросы: все ждали его решения.

Затем старпом посмотрел мне прямо в глаза — тяжело, по-мужски.

— Я за команду, Толстой. За людей. Поэтому… делай своё представление. Только чтоб грохот стоял такой, чтобы в Копенгагене

— Вот это уже по-нашему, — я хлопнул его по плечу.

Ратманов хмыкнул и махнул рукой команде:

— Начинайте, черти. Так, чтобы Лисаневичу в своём посольстве икалось!

Затем вновь обернулся ко мне.

— Опасный ты человек, граф. Опасный, но толковый. Не то что эти козлы… остальные «кавалеры»!

Следующие сорок восемь часов «Надежда» напоминала кузнечный цех, в который угодило пушечное ядро. Из трюма доносился такой первобытный грохот и такая многоэтажная, виртуозная ругань, что даже портовые чайки опасались садиться на наши ванты.

Ратманов стоял, привалившись мощным плечом к пиллерсу, и довольно скалил зубы. Самостоятельно марать руки и лупить кувалдой по доскам он, конечно, не собирался — не офицерское это дело, но происходящее явно доставляло старпому огромное удовольствие

Резанов, прохаживаясь по шканцам, довольно кивал, слушая этот шум. А Крузенштерн… Капитан сидел у себя в каюте, пил кофе и слушал, как внизу звенит металл. Иван Федорович был слишком опытным моряком, чтобы не понимать: при пересолке мяса ломами по переборкам не бьют. Он явно догадывался, что происходит нечто глубоко неуставное. Но разумно молчал.