— В городе начался бунт, часть находившихся внутри оказались разделены со своими семьями, и в итоге люди начали штурмовать стены изнутри… Слепое желание быть со своими близкими погубило не только их, но и почти весь город. Воспользовавшись смутой, ульманцы смогли перебраться через стены незамеченными ночью и, вступив в бой со стражей, открыть ворота крепости. Я так мало помню с той ночи. Мы заперлись в доме, спрятались в погреб. Мама замотала сестре рот тряпками, чтобы та не могла закричать, если испугается. Помню, что в дом вломились и люк погреба открыли, тогда мама закрыла нас собой, толкнув к стенке, и ни меня, ни Солею не заметили. Мародеров было двое: один держал мать, а второй осматривал дом. Потом они решили, что она уже достаточно старая, чтобы быть невинной, и потому ей можно воспользоваться без ущерба для товара. Когда они оба отвлеклись на мать, я вылез из подвала, взял стоящую возле очага кочергу и проломил тому, что стоял ближе всего ко мне, череп. Кажется, я ударил пару-тройку раз, может быть, даже больше, не помню, если честно. Второго, стоило ему отвлечься на меня, убила мама, кухонным ножом. После этого мы затащили трупы в подпол, снова спрятались там сами, оставив дверь дома открытой и раскидав все вещи и мебель, словно дом уже обнесли. Меньше чем через сутки ульманцы покинули город, и мы выбрались из погреба. — Альвин замолчал и вопросительно глянул на меня, очевидно, интересуясь, удовлетворил ли он мое любопытство.

Я ехала, тупо глядя перед собой и пытаясь представить, каково это — проломить голову насильнику матери, а потом сутки просидеть в темном холодном подвале с двумя трупами под боком и надеяться, что тебя не найдут.

— Ваше Высочество? — в голосе моего телохранителя засквозило беспокойство, и я, попытавшись стряхнуть с себя оцепенение, зажмурилась и помотала головой. Конечно, я не витала в иллюзиях на счет мира, в который попала: никаких тебе единорогов, какающих бабочками. Войны, болезни, смерти, дети-сироты, боги-паразиты — все это было вполне ожидаемо. Реальная жизнь, без прикрас, как она есть. — Ваше Высочество, вы в порядке?

Альвин осмелился даже коснуться моей облаченной в латную перчатку руки, и я закивала, проморгавшись от внезапно набежавших слез.

— Да-да, Альвин. Я в порядке. Скажи, а те, кого увели в плен… что с ними стало?

— Отец рассказывал, что они столкнулись с уходящими из города прямо на окраине предместий. Когда ульманцам стало ясно, что уйти с «товаром» им не дадут, они согласились на переговоры, но это были не те переговоры, которых мы ожидали. Ульманцы потребовали дать им уйти, и тогда пленников отпустят перед самой границей, живыми. Иначе всех попавших в рабство убьют до того, как в битве умрут их пленители. Отец не знал, в плену мы, погибли или остались живы, в городе, но понимал, что стоит дать противнику дойти до границы, и там их встретит настоящее ульманское войско, а не этот отряд, и никого уже будет не вернуть, потому отдал команду к атаке. Спасти удалось лишь чуть больше половины взятых в плен — остальным успели перерезать горло. Подошедший на помощь второй отряд отрезал дорогу к отступлению, и все ульманские мародеры были перебиты. — Альвин замолчал, а потом продолжил с явным одобрением в голосе: — Отец после этого попросил командование о расчете, но ему предложили перевод в городской гарнизон, наградили за доблесть, а потом он ушел на пенсию и открыл лавку… Денег с его награды хватило даже на это!