Я медленно подняла руку и ткнула Эмила пальцем в неприкрытую со спины кирасой подмышку и он, отдать ему должное, даже не вздрогнул, но на мгновение замолк.

—…жизнь твоих врагов, — шепотом подсказала ему я, чувствуя, как вокруг чародея закручивается совершенно безумный водоворот из ярости, глухого ужаса и чего-то такого, чему я пока не могла найти описание.

— Жизнь твоих врагов, — послушно закончил мой двойник, после чего, поняв, на что я намекала, продолжил: — И я бы хотела, чтобы мой гнев обрушился именно на первопричину всего, что происходит с этими несчастными людьми. На тех, кто играет чужими жизнями, как разменными фигурами. А не на тех, кто был обманут и брошен.

Интонации снова сменились. Я могла только восхищаться тем, как мастерски мужчина орудовал моим голосом, наполняя его горечью, гневом и сочувствием, хотя только что он буквально угрожал чародею стереть того в пыль.

— Дай мне слово! Поклянись…, — чародей на миг замолкает, на его лице появляется странное выражение отчаянного торжества, — своим ребенком, что носишь под сердцем!

«Чего?!» — я, от неожиданности аж подавившись вдохом, пытаюсь понять, о чем этот чокнутый вещает. «Эмил — мужчина, он под сердцем никого носить не может. А я точно не беременна, так о чем этот…»

Понимание, насколько сильно ошибся чародей, судя по всему, настигло нас с Эмилом одновременно. Он хмыкнул весело, не скрываясь, качнул головой.

— Надо же, какие сюрпризы мне преподносит сегодня жизнь. Хорошо, пусть так! Как твое имя, чародей?

— Иршад Ат’Фаюм.

— Клянусь тебе ребенком, что ты видишь, Иршад Ат’Фаюм, что моя рука не обратится против тебя, а мои воины не причинят тебе вреда. Я не буду тебе врагом, пока ты сам не измыслишь против меня зло.

— Иршад Ат’Фаюм принимает твою клятву, и падет на твою голову семь проклятий, если ты нарушишь данное мне слово! — чародей, отпустив свою пленницу, вздымает обе руки перед собой, вычерчивая ими в воздухе некий символ, вспыхнувший тусклой зеленью, и отшатывается, ударяясь спиной о дверной косяк, когда рисунок вдруг расплывается в воздухе дымкой.

—Wat’ gaan…?! — мужчина смотрит на нас в такой растерянности, что мне его становится даже жаль. Я уже догадываюсь, что сейчас случится — с моего места было отлично видно, как островитянин минутой раньше скользнул за дом старосты, и он туда пошел явно не подснежники собирать…

Восклицание чародея еще не успело затихнуть, как за его спиной из темноты, царившей внутри дома, блеснула сталь.

Чародей, что должен был кулем рухнуть на ступени от удара по затылку, упал на четвереньки, столкнув с крыльца свою жертву, но по какой-то причине не потерял сознания, тряся головой, словно собака, которой в ухо попала вода. Харакаш, скривившись, схватил мужчину за шкирку, намереваясь приложить рукоятью кинжала еще раз, но вдруг замер, страшно темнея лицом.