С началом войны любая местная торговля, разумеется, встала. Немногочисленные тримараны утренних и вечерних племён аборигенов немедленно перешли на снабжение контрабандой имперцев с конфедератами, а про своих бедных родственников вспоминали очень сильно от случая к случаю.

Глава семейки всеми забытых парий ради галлона риса и пары банок консервов соглашалась на что угодно — даже учиться и работать. К сожалению, даже так она всё равно оставалась типичной островитянкой.

— Успели, босс, — радостно сказала она в лицо подковылявшему Боруху. — Теперь не сядет.

— Кто не сядет? — опешил Борух.

— Слушай, босс, — Светка дёрнула остроконечными локаторами ушей и вытянула палец над всё ещё горячим трупом катка. — Воздух, босс.

В отдалении и правда слышалось характерное жужжание.

— Воздух? — Борух судорожно рванул с груди окопный свисток, побагровев от натуги, выдал тревожный сигнал и зашарил на поясе в поисках ракетницы. Та опять сползла на бегу невесть куда вместе с пряжкой ремня, так что отыскал её он далеко не сразу.

— Зелёную, белую, зелёную в направлении заката, босс, — Светка, как и не слыша воздушной тревоги, разлеглась на тёплом капоте и целилась босой пяткой в залитое вечерним розовым небо. — Этот ваш, босс.

— С хрена ли тут наш? — подозрительно спросил Борух.

— Имперцы гудят не так, босс, — уши аборигенки подёргивались. — Больной. Скоро помрёт. А мы всё загородили. Не трать огонёчки, босс. Опять горелый мусор до утра таскать…

Борух в каком-то оцепенении смотрел, как серебристо-чёрный, в грязи, пулевых отметинах и следах недолгого пожара самолёт из крохотной мошки превращается в незнакомую боевую машину с отметками флота на крыльях и корпусе.

По-хорошему, требовалось уже вовсю играть пожарную тревогу, но сила момента победила. Самолёт выпустил шасси, разметал в щепки один из ящиков заградительной стены, как-то по крабьи ушёл в сторону под напором бокового сноса, дал крен, с захлёбывающимся рёвом двигателя обогнул каток — только Светка уши к черепу прижала — и коснулся резиной металла чуть дальше, уже за поставленным на полосе грейдером.

Душераздирающе проскрипели тормоза.

Самолёт качнулся и встал. Из кабины поднялась чёрная от гари и грязи фигура. Мацониевский нервно сглотнул. Фигура оказалась явно женской. По лицу и шее тянулись широкие полосы застывшей крови. На месте бортстрелка за её спиной кто-то медленно и неуверенно боролся с замками привязных ремней.

Только вблизи Борух Мацониевский понял, насколько же досталось разбитому самолёту. Он посмотрел на размочаленные в хлам закрылки, разбитое крыло и не раздумывая потянулся за фляжкой.