— Мы по лекалам делаем. Как деды учили.

— А я без лекал покажу. На глаз. И чтобы катилась, как по маслу.

Я зажал деталь в тиски. Взял напильник. Обычный, драчевый напильник.

В воздухе повисла тишина. Мастера смотрели на меня, скрестив руки на груди. Ждали, когда немец опозорится. Они привыкли, что господа вот так на ходу ничего не делают.

Я закрыл глаза на секунду, вспоминая.

В той жизни, до кода и клавиатур, у меня был дед. Старый токарь шестого разряда. Он учил меня чувствовать металл. «Металл — он живой, Максимка. Ты его не насилуй. Ты его проси».

Я положил правую руку на рукоять, левую — на носок напильника. Встал в стойку. Ноги на ширине плеч. Корпус чуть вперед.

И начал.

Вжик. Вжик. Вжик.

Ритм. Главное — это ритм. Напильник должен идти ровно, всей плоскостью, не заваливаясь. Нажим — только при движении вперед. Назад — холостой ход, отдых.

Звук наполнил мастерскую. Металлический, визжащий, но для уха профессионала — музыкальный. Я чувствовал, как зубы напильника вгрызаются в чугун, снимая лишнее, слой за слоем, микрон за микроном. Мои руки работали механически и точно.

Я почти не смотрел на деталь. Я чувствовал её вибрацию.

Минута. Две.

Стружка сыпалась на пол серебряным дождем. Я вошел в транс. В этот момент я не был ни попаданцем, ни инженером. Я был функцией снятия лишнего материала.

— Готово, — я выдохнул, отложил инструмент и сдул серую пыль с зубца.

Поверхность сияла матовым блеском. Идеальная кривая. Поверхность ровная, гладкая, без единой зазубрины или «ямы».

Я открутил тиски, достал шестерню и бросил её Потапу.

Он поймал её своей ручищей-ковшом. Поднес к глазам. Щурился долго. Провел пальцем по обработанной грани. Его ноготь скользнул по металлу, не встретив ни малейшего сопротивления.

Он посмотрел на Кузьму. Потом на меня.

В его глазах исчезло презрение. Там появилось удивление смешанное с… узнаванием. Рыбак рыбака видит издалека. Мастер увидел мастера.

— Гладко, — буркнул он. Это прозвучало как высшая похвала. — Рука у тебя… твердая, немец. Не барская.

— Я не барин, — ответил я, вытирая пот со лба. — Я инженер. И мне нужны ваши руки, Потап. Потому что у меня две, а работы здесь на десятерых.

Кузьма, до этого молчавший, вдруг хмыкнул и шагнул к верстаку.

— А ну, дай-ка сюда, — он взял другую шестерню. — Покажь, где там твоя… вильвента. Неужто мы хуже немца железо грызем?

Лед тронулся.

* * *

С этого дня наш сарай превратился в филиал ада, но ада конструктивного.

Здесь постоянно стоял гул. Визжали напильники, звенели молотки, гудело пламя в маленьком переносном горне.

Наш Франкенштейн рос.