Я шёл и анализировал своё положение. Ситуация была паршивая. Хуже некуда. Я, прогрессор и «личный помощник» Великого Князя, шагаю навстречу людям, которые планируют государственный переворот. И, судя по всему, планируют его давно и основательно, раз внедрили своего человека в псарню Зимнего ещё до моего появления.
Мозг, привыкший просчитывать архитектуру баз данных, теперь строил график вероятностей моего выживания.
Если я сейчас попытаюсь сбежать — Серый поднимет шум или пырнёт ножом. У него наверняка есть заточка в сапоге или за пазухой. Такие ребята без страховки не ходят.
Если я сдам их Ламздорфу или Аракчееву… О, это будет весело. «Тут такое дело, моё тело раньше принадлежало заговорщику, и, кажется, они хотят убить Имератора». Меня повесят первым. Просто на всякий случай, чтобы не путался под ногами во время следствия. В России тайная полиция сначала бьёт, а потом спрашивает фамилию.
Оставался один путь — вперёд. В логово зверя. Играть роль двойного агента, надеясь, что моего актёрского мастерства и наглости хватит, чтобы не спалиться перед их главным.
Мы вышли к какой-то канаве, скованной льдом. Ветер с залива здесь гулял свободно, пробирая до костей даже через мой добротный кафтан. Впереди маячил покосившийся каменный забор, за которым угадывались очертания приземистого строения — то ли склада, то ли заброшенной мануфактуры.
— Не отставай, — буркнул Серый, не оборачиваясь. — Почти пришли.
Из темноты доносились звуки ночной жизни: пьяный ор, визг какой-то девки, хриплый лай бродячих псов, делящих помойку. Это был город, где жизнь стоила копейку, а за хороший кафтан могли перерезать горло и не поморщиться.
Глава 19
Мы пришли к трёхэтажному доходному дому на углу переулка, название которого я не успел прочитать — фонаря естественно небыло, и темнота проглотила буквы. Мой провожатый нырнул в подворотню, и начал спускаться по скользким каменным ступеням в полуподвал. Дверь была низкой, обитой войлоком для тепла и звукоизоляции, и открывалась наружу — чтобы нельзя было высадить с разбега. Продуманная деталь.
Внутри было тесно и сыро. Единственный источник света — огарок свечи, воткнутый в горлышко бутылки. Он бросал на стены рваные жёлтые пятна, превращая помещение в декорацию к спектаклю по Достоевскому, хотя Фёдор Михайлович ещё даже не родился.
Глаза человека напротив меня горели нездоровым блеском, который обычно бывает у людей, решивших спасти Родину методом её полного уничтожения. Я знал этот типаж. В двадцать первом веке такие сидят в комментариях и призывают сбросить ядерную бомбу на соседний подъезд, потому что там громко слушают музыку. В девятнадцатом — они собираются в сырых подвалах при свечах и чертят планы дворцовых переворотов.