Грязно? Да. Не по-джентльменски? Плевать я хотел. Когда тебя убивают в подвале, кодекс чести можно использовать разве что как туалетную бумагу.
Серый заорал дурниной, отпуская мою шею и закрывая лицо руками.
Я откатился, вскочил на ноги, пошатываясь и жадно глотая затхлый воздух. Кочерга валялась рядом. Я подхватил ее.
Он пытался встать, мотая головой, из глаза текла слеза вперемешку с чем-то бурым.
— Лежать! — прохрипел я и опустил железяку ему на затылок.
Глухой, влажный звук удара.
Серый обмяк и уткнулся лицом в гнилые доски.
Я упал рядом на колени, прижав пальцы к его шее. Пульс есть, хоть и частит. Живой. Но голова будет раскалываться неделю, если вообще очнется без последствий.
Веревка. Та самая, из угла.
Пальцы двигались быстро, хотя и дрожали от адреналинового отката. Узлы вязал морские, надежные — спасибо юношескому увлечению парусным спортом, которое в прошлой жизни казалось бесполезным пижонством.
Руки за спину. Петля на запястья — затянуть до посинения, чтоб не выскользнул. Петля на щиколотки. Соединить их коротким перехватом, выгибая тело дугой — классическая «ласточка». Попытается дернуться — сам себя задушит или вывернет суставы.
Грязная тряпка, валявшаяся рядом, пошла в дело как кляп. Запихнул глубоко, не жалея. Сверху обмотал бечевкой вокруг головы, закрепил на затылке. Теперь он мог мычать сколько угодно — никто не услышит.
Я выпрямился, отирая ледяной пот со лба. Оглядел дело рук своих. Поморщился, потирая саднящее горло. Еле вырвался.
Два тела. Одно остывает за столом, второе сопит на полу.
Взгляд упал на стол, где на столе осталась стоять бутыль с сивухой. Она то мне и нужна.
Глава 20
Меня мутило. Горькая, горячая желчь подступала к горлу. Но рефлексировать было некогда — пока тело еще слушается, а адреналин не сменился парализующим отходняком, нужно было зачищать хвосты.
Карта. Записки. Любые бумаги — всё в топку. Если сюда нагрянут сообщники этого «гения стратегии», они не должны найти ничего, что вело бы к конкретным датам или людям. Я сгреб со стола всё, что шуршало: черновики, схему Зимнего с моими выдуманными пометками, какие-то списки продуктов. Скомкал в один плотный шар и запихнул в остывающую топку.
Чиркнул кресалом — пальцы дрожали, высекая искру только с третьей попытки. Трут занялся неохотно, но сухая бумага вспыхнула быстро. Я смотрел, как огонь пожирает схему дворца. Вот почернел коридор, ведущий к покоям Александра, вот рассыпалась в пепел «северная галерея». Каждый сожженный лист был перерезанной ниточкой, которая тянулась ко мне. Каждая уничтоженная буква — крохотным, но шансом на то, что завтра меня не вздернут на дыбе.