— Началось, — прошептал я себе под нос и рванул следом, срезая углы через служебные коридоры.

В мастерскую он не вошел. Он ворвался.

Дверь грохнула о стену так, что с полки посыпалась стружка. Николай влетел внутрь, как шаровая молния, ища, куда бы ударить. Он был бледен до синевы, губы тряслись, а в руках он сжимал маленький, в бархатном переплете молитвослов.

Я стоял у верстака, как будто все это время тут и был.

— Ваше Высочество? — осторожно начал я.

Вместо ответа он размахнулся и, видать хотел со всей силы швырнуть книгу на верстак, но в последний момент остановился и просто положил ее подальше от себя.

— Всё ложь! — выкрикнул он, и голос его сорвался на визг. — Всё, чему ты меня учил! Ложь! От лукавого!

Он стоял посреди комнаты, сжимая кулаки. Это была не просто истерика. Это был крах фундамента.

— Батюшка сказал… — он хватал ртом воздух, захлебываясь словами. — Он сказал, что я слуга дьявола! Что мои опыты — это гордыня! Что я пытаюсь разобрать Божий мир, как… как нечестивый часовщик чужие часы!

Я молчал, чувствуя, как холод ползет по спине. Отец Серафим знал куда бить. Он был профессионалом. Он не стал атаковать физику. Он не стал спорить с баллистикой. Он ударил по самому больному — по душе. По страху четырнадцатилетнего мальчика перед вечными муками.

— Он сказал, что те, кто ищут ответы в числах, а не в молитве — враги Христовы! — Николай почти кричал, и в его глазах стояли слезы отчаяния. — Что наука — это искушение! Что я гублю свою бессмертную душу ради железных игрушек! Максим!

Он смотрел на меня с такой надеждой и ужасом, словно я был демоном, который его обольстил, и одновременно единственным, кто может его спасти.

— Я не хочу в ад, Максим! — прошептал он, оседая на стоявший рядом ящик. — Я не хочу быть врагом Бога.

Ситуация была патовая. Критическая уязвимость системы.

Если я сейчас начну спорить с религией, я проиграю. Логика против веры — это как нож против танка. Бесполезно. Я не могу сказать ему: «Бога нет, это все сказки». Это разрушит его мир окончательно, и он возненавидит меня за то, что я отнял у него опору. Но я не могу и согласиться с попом, потому что тогда мы закрываем лавочку, тушим горн и идем бить поклоны, пока Наполеон не сожжет Москву. Да и на сколько я помнил — Николай всегда был глубоко верующим. Это нельзя было ломать.

Мне нужно было третье решение. Синтез.

Я медленно вытер чай с верстака тряпкой. Дал себе тридцать секунд. Раз, два, три… Мозг лихорадочно перебирал варианты. Галилей? Сожгли. Джордано Бруно? Сожгли. Коперник? Слишком сложно.