— Довез, — прохрипел он. Голос был сорван, похож на скрежет камня о камень. — Принимай, герр Максим.

Он не стал обниматься. Не стал просить чаю или водки. Он развернулся и, шаркая ногами, как старик, побрел обратно к саням.

Мы выскочили следом.

В санях, заваленные соломой и какой-то рванью, лежали они. Три длинных свертка.

Они были обмотаны грубой холстиной, промасленной так густо, что ткань стояла колом. Перетянуты бечевкой крест-накрест, с узлами, завязанными на совесть, по-морскому.

Потап подхватил первый сверток. Крякнул. Не от тяжести — железо весило всего ничего для такого гиганта, — а от боли в спине.

— Вносим, — скомандовал я. Сердце мое ухнуло куда-то в желудок и там замерло.

Мы затащили груз в мастерскую. Положили на главный верстак, предварительно смахнув оттуда стружку рукавом.

Три мумии. Три кокона, в которых спала наша судьба. Или наш приговор.

Дверь скрипнула снова. Николай.

Он вбежал, запыхавшись — видимо, увидел сани из окна. Он был без мундира, в одной рубашке, накинутой на плечи шинели, с растрепанными волосами.

— Приехал? — спросил он шепотом, глядя на Потапа с таким благоговением, с каким смотрят на святых мучеников.

Потап, который уже осел на табурет и жадно пил воду прямо из ковша, с трудом кивнул.

— Туточки, Ваше Высочество. Все, как велено. Три штуки. Сталь — слеза. Нарезы — по чертежу.

Николай медленно подошел к верстаку. Его руки дрожали. Не от холода — в мастерской было жарко натоплено. От мандража. От того священного ужаса, который накрывает перед моментом истины.

— Режь, — сказал я, протягивая ему нож.

Он покачал головой, пряча руки за спину.

— Нет… Максим, ты. Я не могу. Вдруг там… вдруг брак?

Я понимал его. Страх разочарования — самая сильная штука.

Я взял нож.

Подошел к свертку.

Мои пальцы тоже не слушались. Дрожали, предатели. Я глубоко вздохнул, стараясь унять ритм сердца, которое колотилось где-то в горле, перекрывая кислород.

Вжик.

Веревка лопнула. Одна, вторая. Узлы расслабились.

Я подцепил край промасленной холстины. Ткань прилипла к металлу, неохотно, с чмокающим звуком, отдавая свое содержимое.

Я рванул ее в сторону.

И замер. Забыл, как делать вдох. Забыл, кто я и где я.

На грубых досках верстака, в тусклом свете лучин, лежало совершенство.

Это была не просто труба. Это была песня, застывшая в металле.

Ствол был длинный. Вороненый. Не глянцево-черный, как дешевая бижутерия, а глубокого, матового оттенка антрацита с едва заметным синим отливом. «Вороново крыло». Тот самый цвет, который получается только при правильной закалке.

Металл казался живым. Он словно дышал. От него исходила волна мощной энергии. Это было оружие. Не палка-стрелялка для крепостных рекрутов, а инструмент хирурга, призванного ампутировать врагов Отечества на дистанции в километр.