речью. В то время, как его беспечные братья по коммуне развлекаются, кто как может. Кто-то распевает песни, кто-то предается свободной любви, а они с Ромашкой вкушают плоды щедрой американской фармацевтики. Не выпуская стакан из пальцев, Ромашка скользит к нему в руки, и он в который раз заглядывает в ее прозрачные, как весеннее небо, глаза, и чувствует головокружение. Руки ее зарываются в его отросшие мягко курчавящиеся русые волосы, она ласково проводит пальцем по его длинным ресницам. Не выпуская стакан из пальцев, Ромашка скользит к нему в руки, и он в который раз заглядывает в ее прозрачные, как весеннее небо, глаза, и чувствует головокружение. – В прошлый раз ты после ЛСД нажралась еще каких-то колес, и тебя потом всю ночь трясло, – все-таки решается напомнить он. – Помнишь, тебя прямо-таки скручивало от каких-то беспричинных страхов… То ли змеи тебе мерещились, то ли еще какие-то крокодилы… – Ну и что? – снова трясет головой она, и ее прохладные волосы мягкой волной касаются его груди. – Какая разница, что будет со мной? Ну змеи… Ну пусть очередной психоз… Пусть я даже сдохну – дальше что? Сейчас или в следующем году? Раньше или позже? Эта жизнь бессмысленна, все случайно, и мир давно катится в тартарары. Ему хочется смеяться, глупо хихикать над ее словами. Лицо ее искажается, вытянувшийся нос кажется до смешного длинным. Но Алекс пока еще понимает, что это всего лишь действие ЛСД. Он старается взять себя в руки. – Хелен, – говорит он, нарочно называя ее настоящим именем, чтобы заставить ее прекратить эту нелепую подростковую игру. – Хелен, тебе нельзя сейчас принимать наркотики. Ни ЛСД, ни что-то другое. Ну, может, разве что траву. У тебя настоящая клиническая депрессия, и они могут усугубить… – Ааа, мистер Мозгоправ вспомнил о своем неоконченном образовании, – зло отзывается она, вырываясь из его объятий. – Может, уложишь меня на кушетку и заставишь рассказывать, как пьяный отчим облапал меня в мои четырнадцать, и какое разрушительное воздействие произвела эта история на мою психику? Мне насрать, я живу, как мне нравится, и ни от кого не буду выслушивать поучения! – Хелен, но это же… неправильно! – пытается возразить он. – Зачем заниматься саморазрушением, когда можно… ты такая молодая, такая красивая… – Отвали, а? – вопит она. – На хрена ты сбежал из своего мещанского домика в Нью-Йорке, от твоих таких правильных и рациональных родителей? Мы все здесь для того, чтобы жить не так, как считает правильным общество. Чтобы быть свободными. А свобода